Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
Добавить в моё избранное
335 мин, 26 сек 16578
Значит…
Тени вокруг обретали форму, людские фигуры, бесчисленные, сколько хватало глаз, повсюду. Лабарту сжал кулаки, пытался вглядеться, узнать.
Тирид… Шебу… если вы здесь…
Чужая рука сжала его запястье, и прикосновение это было уверенным и легким.
— Нет, мой хозяин, — сказала Кэри. — Пойдем со мной.
Все, что вокруг было, рассеялось, превратилось в обрывки мрака. Только Кэри стояла рядом, держала за руку, не отпускала, а впереди была распахнутая дверь.
— Пойдем, — сказала Кэри.
Лабарту кивнул, не в силах говорить, и вместе с ней перешагнул порог.
Шагнул за дверь, — и ветер ударил в лицо. От холода перехватило дыхание, и Лабарту не удержался на ногах, опустился на колени. Руки были в копоти, в пепле по локоть, но в земле, на которую опирались ладони, не осталось ни капли тепла.
— Кэри…
Поднял голову, — но никого не увидел рядом. Лишь ветер кидал хлопья сажи, путал волосы, рассеивал мысли.
Кэри…
Неба не было над головой, — лишь клубы серого дыма, струящиеся бесконечной пеленой. А кругом, сколько хватало глаз, простиралась равнина, безжизненная, пустая. Ничего, — только горький вкус и холод, пробирающий до костей.
Кэри.
Лабарту поднялся, сделал шаг, другой. Пепел струйками стекал с одежды, а каждый вдох давался все труднее, мир темнел, прояснялся, темнел вновь.
Кэри… где я?
Только голос ветра был слышен, да шелест шагов, едва различимый. Потаенный страх рос в груди, в глубине сердца, и Лабарту знал, — оборачиваться нельзя. Только прямо идти, смотреть только вперед…
Клинописные знаки всплыли перед глазами, и дальним эхом зазвучали голоса жрецов, повторяющих древние строки, снова и снова.
— … Войдя в этот дом, не выходят обратно…
— … В одну сторону путь, и закрыты ворота…
— … Пища здесь — прах, и едой станет пепел…
— … Свет не увидят, сокрытые тьмою…
— … Двери с засовами пылью покрылись…
Стихли голоса, погасли клинописные строки, и Лабарту понял, что окончен путь, — впереди стена, проломленная, закопченая, и в тени ее стоит человек, — но очертаний его не разглядеть, сокрыт.
— Это твой город, — сказал стоящий в тени. Голос его был неразличим, как и сам он. — Входи.
— Мой город. — Лабарту сам не заметил, как шагнул в пролом. Мимолетно коснулся стены — копоть осталась на пальцах. — Аккаде.
Пошел дальше, мимо разрушенных домов, мимо следов пожара, по битым кирпичам… Знал, — надо выйти на площадь, к храму.
— Аккаде? — повторил тот, что остался позади. И рассмеялся. — Аккаде больше нет.
Вновь перехватило дыхание, а когда вновь смог дышать — воздух стал горьким, соленым и горьким, словно с дымом смешали морскую воду. Боль обожгла, и вот уже нельзя шевельнуться, путы врезались в тело, дождь стучит по камням, и нет сил открыть глаза.
— Кэри… — прошептал Лабарту, и не услышал себя за звуком дождя. — Не приходи…
Вспышка ослепила сквозь зажмуренные веки. Лабарту рванулся, и заныли запястья, — но пут не было, не было боли… Наощупь нашарил опору, прижался спиной к ней, и лишь тогда открыл глаза.
Запоздалый гром прокатился над городом. Тучи, тяжелые, низкие, клубились, ползли на запад. Струи дождя били в стены, вода стекала с волос, текла по лицу, одежда промокла насквозь.
Гроза…
Лабарту поднялся на ноги, медленно, держась за стену. Тело не слушалось, не желало верить в свободу, все еще оставалось там, где колдовские узы держат прочнее оков и терзают сильнее жажды.
Нет… Я знаю, где я. И здесь гроза…
Он стоял на уступе зиккурата, — город лежал внизу, темный сейчас, едва различимый сквозь стену ливня. Тучи скрывали небо, но Лабарту знал, — уже наступил рассвет, солнце встает, поднимается над крепостными стенами.
Обернулся на шорох шагов, готов был сорваться с места, ударить, бежать, — ведь воздух все еще звенел и не отпускала память о боли.
Из галереи храма вышли двое младших жрецов.
Лабарту перевел дыхание, вновь запрокинул голову. Дождь был неистовым и теплым, и на вкус — совсем не тот, что во сне.
Совсем не тот, что тогда…
— Гроза, — тихо сказал один из жрецов. Лабарту искоса взглянул на него. Человек стоял, подставив дождю ладони, словно пытался, но не мог удержать воду. — Сколько лет не было такого? Должно быть, это знак…
— Осада скоро кончится, — согласился второй. — И читающие по звездам говорили — война не будет долгой…
Не глядя на них, Лабарту прошел мимо, в распахнутые двери, прочь от потоков воды и росчерков молний.
Тот дождь, что мне снился, — добрым знаком быть не может.
Тучи все еще скрывали солнце, когда во двор храма хлынула толпа. Исчезли уже следы дождя, вода ушла сквозь камни, впиталась в сухую землю, — но то и дело слышался дальний гром и воздух был пронизан силой.
Тени вокруг обретали форму, людские фигуры, бесчисленные, сколько хватало глаз, повсюду. Лабарту сжал кулаки, пытался вглядеться, узнать.
Тирид… Шебу… если вы здесь…
Чужая рука сжала его запястье, и прикосновение это было уверенным и легким.
— Нет, мой хозяин, — сказала Кэри. — Пойдем со мной.
Все, что вокруг было, рассеялось, превратилось в обрывки мрака. Только Кэри стояла рядом, держала за руку, не отпускала, а впереди была распахнутая дверь.
— Пойдем, — сказала Кэри.
Лабарту кивнул, не в силах говорить, и вместе с ней перешагнул порог.
Шагнул за дверь, — и ветер ударил в лицо. От холода перехватило дыхание, и Лабарту не удержался на ногах, опустился на колени. Руки были в копоти, в пепле по локоть, но в земле, на которую опирались ладони, не осталось ни капли тепла.
— Кэри…
Поднял голову, — но никого не увидел рядом. Лишь ветер кидал хлопья сажи, путал волосы, рассеивал мысли.
Кэри…
Неба не было над головой, — лишь клубы серого дыма, струящиеся бесконечной пеленой. А кругом, сколько хватало глаз, простиралась равнина, безжизненная, пустая. Ничего, — только горький вкус и холод, пробирающий до костей.
Кэри.
Лабарту поднялся, сделал шаг, другой. Пепел струйками стекал с одежды, а каждый вдох давался все труднее, мир темнел, прояснялся, темнел вновь.
Кэри… где я?
Только голос ветра был слышен, да шелест шагов, едва различимый. Потаенный страх рос в груди, в глубине сердца, и Лабарту знал, — оборачиваться нельзя. Только прямо идти, смотреть только вперед…
Клинописные знаки всплыли перед глазами, и дальним эхом зазвучали голоса жрецов, повторяющих древние строки, снова и снова.
— … Войдя в этот дом, не выходят обратно…
— … В одну сторону путь, и закрыты ворота…
— … Пища здесь — прах, и едой станет пепел…
— … Свет не увидят, сокрытые тьмою…
— … Двери с засовами пылью покрылись…
Стихли голоса, погасли клинописные строки, и Лабарту понял, что окончен путь, — впереди стена, проломленная, закопченая, и в тени ее стоит человек, — но очертаний его не разглядеть, сокрыт.
— Это твой город, — сказал стоящий в тени. Голос его был неразличим, как и сам он. — Входи.
— Мой город. — Лабарту сам не заметил, как шагнул в пролом. Мимолетно коснулся стены — копоть осталась на пальцах. — Аккаде.
Пошел дальше, мимо разрушенных домов, мимо следов пожара, по битым кирпичам… Знал, — надо выйти на площадь, к храму.
— Аккаде? — повторил тот, что остался позади. И рассмеялся. — Аккаде больше нет.
Вновь перехватило дыхание, а когда вновь смог дышать — воздух стал горьким, соленым и горьким, словно с дымом смешали морскую воду. Боль обожгла, и вот уже нельзя шевельнуться, путы врезались в тело, дождь стучит по камням, и нет сил открыть глаза.
— Кэри… — прошептал Лабарту, и не услышал себя за звуком дождя. — Не приходи…
Вспышка ослепила сквозь зажмуренные веки. Лабарту рванулся, и заныли запястья, — но пут не было, не было боли… Наощупь нашарил опору, прижался спиной к ней, и лишь тогда открыл глаза.
Запоздалый гром прокатился над городом. Тучи, тяжелые, низкие, клубились, ползли на запад. Струи дождя били в стены, вода стекала с волос, текла по лицу, одежда промокла насквозь.
Гроза…
Лабарту поднялся на ноги, медленно, держась за стену. Тело не слушалось, не желало верить в свободу, все еще оставалось там, где колдовские узы держат прочнее оков и терзают сильнее жажды.
Нет… Я знаю, где я. И здесь гроза…
Он стоял на уступе зиккурата, — город лежал внизу, темный сейчас, едва различимый сквозь стену ливня. Тучи скрывали небо, но Лабарту знал, — уже наступил рассвет, солнце встает, поднимается над крепостными стенами.
Обернулся на шорох шагов, готов был сорваться с места, ударить, бежать, — ведь воздух все еще звенел и не отпускала память о боли.
Из галереи храма вышли двое младших жрецов.
Лабарту перевел дыхание, вновь запрокинул голову. Дождь был неистовым и теплым, и на вкус — совсем не тот, что во сне.
Совсем не тот, что тогда…
— Гроза, — тихо сказал один из жрецов. Лабарту искоса взглянул на него. Человек стоял, подставив дождю ладони, словно пытался, но не мог удержать воду. — Сколько лет не было такого? Должно быть, это знак…
— Осада скоро кончится, — согласился второй. — И читающие по звездам говорили — война не будет долгой…
Не глядя на них, Лабарту прошел мимо, в распахнутые двери, прочь от потоков воды и росчерков молний.
Тот дождь, что мне снился, — добрым знаком быть не может.
Тучи все еще скрывали солнце, когда во двор храма хлынула толпа. Исчезли уже следы дождя, вода ушла сквозь камни, впиталась в сухую землю, — но то и дело слышался дальний гром и воздух был пронизан силой.
Страница 81 из 92
