Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
Добавить в моё избранное
335 мин, 26 сек 16579
— Закрывайте ворота! — закричал начальник стражи. — Больше никто не вместится в храм! Закрывайте ворота!
Лабарту стоял на лестнице, среди обитателей святилища. Здесь были писцы и жрецы, служанки и рабыни, — смотрели вниз, на толпу, заполонившую двор, и вглядывались вдаль — не горит ли город, не тянутся ли над крышами клубы черного дыма. Но впервые за многие дни воздух очистился от гари, и нигде не виднелись следы огня.
И все же, город пал, в этом не было сомнений.
Лабарту стоял, обхватив ладонями локти. Озноб бил его — следы дурманящей крови, отпечаток безумных снов.
И все же, город пал, в этом не было сомнений.
Лабарту стоял, обхватив ладонями локти. Озноб бил его — следы дурманящей крови, отпечаток безумных снов.
— Царь сам отдал им Баб-Илу… — пробормотал кто-то неподалеку. — Могли бы выстоять, продержаться, не так силен Элам…
Я хочу увидеть… тех, кто пришел взять этот город.
Лабарту обернулся. Дети его сердца стояли ступенькой выше. Зу, закутанная в покрывало, была неподвижна, и взгляд терялся в тени накидки. Ишби же переминался на месте, то смотрел на хозяина, то озирался по сторонам и вглядывался вниз.
Разве не должен я остаться здесь, в безопасности, рядом с теми, кого обратил? … Лабарту зажмурился на миг, но мысли яркими были, лихорадочными, обжигали. Но я хочу увидеть, что там, за стенами храма… Да, знаю, чего хочу, и сделаю так.
Заговорил — еле слышно, так, чтобы лишь экимму могли различить его слова:
— Выйду за ворота. Но буду рядом. Если нужен буду вам — зовите, и вернусь немедля.
Не дожидаясь ответа, побежал вниз по лестнице.
Ворота с глухим лязгом захлопнулись, рассекая людской водоворот. Старший жрец и стражники кричали что-то, пытаясь успокоить толпу, но голоса их терялись среди гомона и шума.
Лабарту не оглядывался, спешил, но никто не остановил его, не задержал на пути к потайным воротам.
Едва заметен был этот выход — ступени, спускающиеся к нише в стене, а там — дверь, столь низкая, что Лабарту пришлось согнуться, проходя.
— Все страшатся грабежей и разбоя, рвутся в храм, — сказал стражник, отодвигая тяжелые засовы. — А ты хочешь покинуть эти стены? Да, царь мирно отдал чужакам город, но добра от них ждать не приходится, а ты, тем более…
— Не тревожься за меня, — отозвался Лабарту. На миг задержался, взглянул на стражника, коснулся его текучей силой чар. И тот замолк, отступил с дороги. А Лабарту добавил:
— Нет причин для тревоги, скоро вновь буду здесь, в стенах храма.
И выскользнул наружу.
Торопился, словно что-то ждало его впереди. Сердце колотилось, обгоняя мысли, и путаница переулков показалась бесконечной, хоть и миновал их за несколько мгновений. Но выбежал на царскую улицу и остановился, замер среди людей, жмущихся к стенам.
Грозовое небо клубилось, текло над городом, а воздух, пронизанный страхом, стал прозрачным, и оттого еще ясней стали звуки: цоконье копыт и скрип колес, бесконечная череда шагов, окрики и глухой стук дерева о бронзу.
Чужестранцы шли по царской улице, людская река — от ворот до площади дворца, — войско, взявшее Баб-Илу. Лабарту вглядывался в шагающих воинов Элама, но видел лишь обычных людей, гордых победой, предвкушающих добычу.
Как же. Ведь стены сокрушить не смогли, но вот — захватили город. Как.
И в ответ пришел голос из воспоминаний, пропитанных дымом сгоревших кораблей.
«Нет такой крепости, — сказала Инанна-Атума, — Которую невозможно взять».
Лабарту оглянулся, почти веря, что увидит ее рядом, — но лишь горожане окружали его, и безликими сейчас казались, как кирпичи в кладке стен.
Война кончилась, а Врата Бога остались моими… Никто не посягнул…
Тесно стало в толпе и весь город, многолюдный, огромный, показался меньше храма Мардука. Перепутанные клубки улиц, храмы, пристани и площади, — все словно уменьшилось, помещалось в ладонях.
А если выйти из города — каналы, поля. А за рекой — степь, сколько хватает глаз… А если пойти вдоль реки…
Если пойти вдоль Евфрата, вверх по течению реки, то путь этот приведет в незнакомые земли, а потом…
— Я не могу уйти сейчас, — прошептал Лабарту и не заметил, что говорит вслух, на наречии, давно забытом тут. — Позже, когда свободными станут и Ишби, и Зу… тогда…
Город возвращался к жизни, но все еще походил на больного, едва верящего в выздоровление. Сперва казалось — гроза смыла запахи осады, унесла прочь, — но теперь они возвращались, сперва едва заметные, а потом все более ясные, как отрава на губах.
Ишби шел, стараясь не встречаться взглядом с людьми — ведь слишком злыми и испуганными были глаза прохожих. А Зу куталась в накидку, но шла, вскинув голову, глядя вперед.
Сегодня, после утренней молитвы, сестра попросила: «Пойдем со мной».
Лабарту стоял на лестнице, среди обитателей святилища. Здесь были писцы и жрецы, служанки и рабыни, — смотрели вниз, на толпу, заполонившую двор, и вглядывались вдаль — не горит ли город, не тянутся ли над крышами клубы черного дыма. Но впервые за многие дни воздух очистился от гари, и нигде не виднелись следы огня.
И все же, город пал, в этом не было сомнений.
Лабарту стоял, обхватив ладонями локти. Озноб бил его — следы дурманящей крови, отпечаток безумных снов.
И все же, город пал, в этом не было сомнений.
Лабарту стоял, обхватив ладонями локти. Озноб бил его — следы дурманящей крови, отпечаток безумных снов.
— Царь сам отдал им Баб-Илу… — пробормотал кто-то неподалеку. — Могли бы выстоять, продержаться, не так силен Элам…
Я хочу увидеть… тех, кто пришел взять этот город.
Лабарту обернулся. Дети его сердца стояли ступенькой выше. Зу, закутанная в покрывало, была неподвижна, и взгляд терялся в тени накидки. Ишби же переминался на месте, то смотрел на хозяина, то озирался по сторонам и вглядывался вниз.
Разве не должен я остаться здесь, в безопасности, рядом с теми, кого обратил? … Лабарту зажмурился на миг, но мысли яркими были, лихорадочными, обжигали. Но я хочу увидеть, что там, за стенами храма… Да, знаю, чего хочу, и сделаю так.
Заговорил — еле слышно, так, чтобы лишь экимму могли различить его слова:
— Выйду за ворота. Но буду рядом. Если нужен буду вам — зовите, и вернусь немедля.
Не дожидаясь ответа, побежал вниз по лестнице.
Ворота с глухим лязгом захлопнулись, рассекая людской водоворот. Старший жрец и стражники кричали что-то, пытаясь успокоить толпу, но голоса их терялись среди гомона и шума.
Лабарту не оглядывался, спешил, но никто не остановил его, не задержал на пути к потайным воротам.
Едва заметен был этот выход — ступени, спускающиеся к нише в стене, а там — дверь, столь низкая, что Лабарту пришлось согнуться, проходя.
— Все страшатся грабежей и разбоя, рвутся в храм, — сказал стражник, отодвигая тяжелые засовы. — А ты хочешь покинуть эти стены? Да, царь мирно отдал чужакам город, но добра от них ждать не приходится, а ты, тем более…
— Не тревожься за меня, — отозвался Лабарту. На миг задержался, взглянул на стражника, коснулся его текучей силой чар. И тот замолк, отступил с дороги. А Лабарту добавил:
— Нет причин для тревоги, скоро вновь буду здесь, в стенах храма.
И выскользнул наружу.
Торопился, словно что-то ждало его впереди. Сердце колотилось, обгоняя мысли, и путаница переулков показалась бесконечной, хоть и миновал их за несколько мгновений. Но выбежал на царскую улицу и остановился, замер среди людей, жмущихся к стенам.
Грозовое небо клубилось, текло над городом, а воздух, пронизанный страхом, стал прозрачным, и оттого еще ясней стали звуки: цоконье копыт и скрип колес, бесконечная череда шагов, окрики и глухой стук дерева о бронзу.
Чужестранцы шли по царской улице, людская река — от ворот до площади дворца, — войско, взявшее Баб-Илу. Лабарту вглядывался в шагающих воинов Элама, но видел лишь обычных людей, гордых победой, предвкушающих добычу.
Как же. Ведь стены сокрушить не смогли, но вот — захватили город. Как.
И в ответ пришел голос из воспоминаний, пропитанных дымом сгоревших кораблей.
«Нет такой крепости, — сказала Инанна-Атума, — Которую невозможно взять».
Лабарту оглянулся, почти веря, что увидит ее рядом, — но лишь горожане окружали его, и безликими сейчас казались, как кирпичи в кладке стен.
Война кончилась, а Врата Бога остались моими… Никто не посягнул…
Тесно стало в толпе и весь город, многолюдный, огромный, показался меньше храма Мардука. Перепутанные клубки улиц, храмы, пристани и площади, — все словно уменьшилось, помещалось в ладонях.
А если выйти из города — каналы, поля. А за рекой — степь, сколько хватает глаз… А если пойти вдоль реки…
Если пойти вдоль Евфрата, вверх по течению реки, то путь этот приведет в незнакомые земли, а потом…
— Я не могу уйти сейчас, — прошептал Лабарту и не заметил, что говорит вслух, на наречии, давно забытом тут. — Позже, когда свободными станут и Ишби, и Зу… тогда…
Город возвращался к жизни, но все еще походил на больного, едва верящего в выздоровление. Сперва казалось — гроза смыла запахи осады, унесла прочь, — но теперь они возвращались, сперва едва заметные, а потом все более ясные, как отрава на губах.
Ишби шел, стараясь не встречаться взглядом с людьми — ведь слишком злыми и испуганными были глаза прохожих. А Зу куталась в накидку, но шла, вскинув голову, глядя вперед.
Сегодня, после утренней молитвы, сестра попросила: «Пойдем со мной».
Страница 82 из 92
