Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
Добавить в моё избранное
335 мин, 26 сек 16581
К чему?».
Тогда экимму сидевший рядом, заговорил. Он смотрел в костер, не поднимал глаз на Лабарту, а рассказ сливался с шелестом травы, с треском огня, и, словно в ответ, позванивали бубенчики у входа в шатер.
«Силы стихий, небес и земли тебе не подвластны, — сказал тот экимму. Амулеты качались в его волосах, колдовскими знаками была расшита одежда. — Лишь чары пьющих кровь под твоей властью, они как дыхание с тобой… Но если б захотел научиться другой ворожбе — не сумел бы. Нет в тебе такого дара. И среди людей и среди экимму бывает так».
И вот сейчас — стоял перед ним жрец и звал учиться, постигать пути звезд.
Но гадающие по звездам не ждут воли божеств и не ворожат, ожидая ответа… Они лишь читают небо, как я читаю таблички…
— Что же ты молчишь? — спросил служитель Сина. — Дважды я не стану звать тебя.
Лабарту вновь поклонился. Прикусил губу, гоня прочь воспоминания, наречия степных народов, голоса, звучащие как наяву. Ведь вокруг была лишь жаркая ночь, темные улицы, бессчетное множество людей — огромный город, величайший, Баб-Илу.
— Молчу, потому что не нахожу слов, чтобы благодарить тебя, — отозвался он наконец. На жреца не смотрел, но говорил легко, нараспев, и знал — тот верит каждому слову и усомнится не сможет. — Но видишь сам — я не смогу остаться.
Хотел добавить: Когда-нибудь позже, потом, приду…
Но не сказал этого вслух.
Ишби шел следом за сестрой. Смотрел вниз, на край ее одежд: то взлетает он, то опадает, открывает на миг браслеты на лодыжках, тяжелые, золотые. Иногда поднимал голову, касался чарами редких прохожих, — и те спешили прочь, не успев удивиться, куда идут так поздно ночью женщина под струящимся покрывалом и мальчик в накидке храмового писца.
Но Ишби едва замечал людей. На душе было тускло и пусто, — давно знал, что близится этот день, но как теперь поверить, что он настал наяву? Зу рассказала обо всем, коротко, — пока собирала вещи в темном доме, опустевшем, ждущем новых хозяев. Не желая прощаться у ворот, Ишби пошел провожать ее, — и теперь шагал следом, не находя слов.
В переулке, ведущем к дворцовой площади, Зу заторопилась, пошла быстрее, — и шаг ее перестал быть плавным, текучим. Ишби знал, отчего заспешила сестра. Сквозь темные стены и тепло людских жизней он чувствовал силу, чужую и грозную. Там, на площади, ждал экимму, и Зу шла к нему.
Ишби поймал рукав сестры, потянул, — и та обернулась, замерла.
— Ты не передумала? — спросил Ишби.
Зу качнула головой. Покрывало соскользнуло с волос, мягкими складками легло на плечи.
— Ты еще очень слабая, — продолжал Ишби, и голос звучал неуверенно, тихо. — Тебе нужна защита, а Хинзу… сможет ли тебя защитить?
Зу взглянула на него почти с жалостью, ласково дотронулась до руки, вновь покачала головой.
— Не твои это слова, — сказала она. — За своим хозяином повторяешь.
За своим хозяином.
Ишби опустил взгляд, сжал руку сестры. Но знал — скоро надо отпустить, иначе придет сюда тот, что ждет ее на площади.
— Не бойся, — шепнула Зу, наклонившись. — Я долго ждала, пока кончится власть Лабарту, и теперь он не сможет удержать меня.
Ишби кивнул, по-прежнему не поднимая глаз. Хотел ответить, но не приходили слова.
Всего сто лет миновало с тех пор, как Лабарту привел Зу в свой дом, — но вот уже она стала свободной. А Ишби, хоть и старше сестры на двенадцать дюжин лет, — по-прежнему под властью хозяина. И сам Лабарту не знал, отчего так, говорил лишь: «Связь с детьми сердца бывает разной…» И повторял, в который раз, что лишь шестьдесят зим, не более, отделяют Ишби от свободы. Ишби слушал его и знал, что слова эти правдивы. Но понимал лишь одно — Зу обрела свободу, и теперь вольна идти, куда пожелает.
— Я знаю, Хинзу не даст тебя в обиду, — пробормотал Ишби, — но все же…
Зу засмеялась. Выпрямилась, накинула покрывало на голову, — зашуршала ткань, скрыла перевитые жемчугом волосы.
— Скоро придешь проведать меня во дворец, — сказала Зу, и, все еще смеясь, устремилась прочь.
Хозяин ждал его на улице, сидел на земле, возле двери. Дом позади него, казалось, дышал темнотой, — и, как всегда в последний миг, Ишби потянуло заглянуть, попрощаться с брошенным жилищем. Но поборол себя, подошел к Лабарту, и тот поднялся ему навстречу.
— Скоро придешь проведать меня во дворец, — сказала Зу, и, все еще смеясь, устремилась прочь.
Хозяин ждал его на улице, сидел на земле, возле двери. Дом позади него, казалось, дышал темнотой, — и, как всегда в последний миг, Ишби потянуло заглянуть, попрощаться с брошенным жилищем. Но поборол себя, подошел к Лабарту, и тот поднялся ему навстречу.
Хозяин неотличим был сейчас от тысяч горожан — босой, с завязанными волосами, в простой одежде, лишь пояс узорчатый, яркий, но кто увидит это во тьме?
Тогда экимму сидевший рядом, заговорил. Он смотрел в костер, не поднимал глаз на Лабарту, а рассказ сливался с шелестом травы, с треском огня, и, словно в ответ, позванивали бубенчики у входа в шатер.
«Силы стихий, небес и земли тебе не подвластны, — сказал тот экимму. Амулеты качались в его волосах, колдовскими знаками была расшита одежда. — Лишь чары пьющих кровь под твоей властью, они как дыхание с тобой… Но если б захотел научиться другой ворожбе — не сумел бы. Нет в тебе такого дара. И среди людей и среди экимму бывает так».
И вот сейчас — стоял перед ним жрец и звал учиться, постигать пути звезд.
Но гадающие по звездам не ждут воли божеств и не ворожат, ожидая ответа… Они лишь читают небо, как я читаю таблички…
— Что же ты молчишь? — спросил служитель Сина. — Дважды я не стану звать тебя.
Лабарту вновь поклонился. Прикусил губу, гоня прочь воспоминания, наречия степных народов, голоса, звучащие как наяву. Ведь вокруг была лишь жаркая ночь, темные улицы, бессчетное множество людей — огромный город, величайший, Баб-Илу.
— Молчу, потому что не нахожу слов, чтобы благодарить тебя, — отозвался он наконец. На жреца не смотрел, но говорил легко, нараспев, и знал — тот верит каждому слову и усомнится не сможет. — Но видишь сам — я не смогу остаться.
Хотел добавить: Когда-нибудь позже, потом, приду…
Но не сказал этого вслух.
Ишби шел следом за сестрой. Смотрел вниз, на край ее одежд: то взлетает он, то опадает, открывает на миг браслеты на лодыжках, тяжелые, золотые. Иногда поднимал голову, касался чарами редких прохожих, — и те спешили прочь, не успев удивиться, куда идут так поздно ночью женщина под струящимся покрывалом и мальчик в накидке храмового писца.
Но Ишби едва замечал людей. На душе было тускло и пусто, — давно знал, что близится этот день, но как теперь поверить, что он настал наяву? Зу рассказала обо всем, коротко, — пока собирала вещи в темном доме, опустевшем, ждущем новых хозяев. Не желая прощаться у ворот, Ишби пошел провожать ее, — и теперь шагал следом, не находя слов.
В переулке, ведущем к дворцовой площади, Зу заторопилась, пошла быстрее, — и шаг ее перестал быть плавным, текучим. Ишби знал, отчего заспешила сестра. Сквозь темные стены и тепло людских жизней он чувствовал силу, чужую и грозную. Там, на площади, ждал экимму, и Зу шла к нему.
Ишби поймал рукав сестры, потянул, — и та обернулась, замерла.
— Ты не передумала? — спросил Ишби.
Зу качнула головой. Покрывало соскользнуло с волос, мягкими складками легло на плечи.
— Ты еще очень слабая, — продолжал Ишби, и голос звучал неуверенно, тихо. — Тебе нужна защита, а Хинзу… сможет ли тебя защитить?
Зу взглянула на него почти с жалостью, ласково дотронулась до руки, вновь покачала головой.
— Не твои это слова, — сказала она. — За своим хозяином повторяешь.
За своим хозяином.
Ишби опустил взгляд, сжал руку сестры. Но знал — скоро надо отпустить, иначе придет сюда тот, что ждет ее на площади.
— Не бойся, — шепнула Зу, наклонившись. — Я долго ждала, пока кончится власть Лабарту, и теперь он не сможет удержать меня.
Ишби кивнул, по-прежнему не поднимая глаз. Хотел ответить, но не приходили слова.
Всего сто лет миновало с тех пор, как Лабарту привел Зу в свой дом, — но вот уже она стала свободной. А Ишби, хоть и старше сестры на двенадцать дюжин лет, — по-прежнему под властью хозяина. И сам Лабарту не знал, отчего так, говорил лишь: «Связь с детьми сердца бывает разной…» И повторял, в который раз, что лишь шестьдесят зим, не более, отделяют Ишби от свободы. Ишби слушал его и знал, что слова эти правдивы. Но понимал лишь одно — Зу обрела свободу, и теперь вольна идти, куда пожелает.
— Я знаю, Хинзу не даст тебя в обиду, — пробормотал Ишби, — но все же…
Зу засмеялась. Выпрямилась, накинула покрывало на голову, — зашуршала ткань, скрыла перевитые жемчугом волосы.
— Скоро придешь проведать меня во дворец, — сказала Зу, и, все еще смеясь, устремилась прочь.
Хозяин ждал его на улице, сидел на земле, возле двери. Дом позади него, казалось, дышал темнотой, — и, как всегда в последний миг, Ишби потянуло заглянуть, попрощаться с брошенным жилищем. Но поборол себя, подошел к Лабарту, и тот поднялся ему навстречу.
— Скоро придешь проведать меня во дворец, — сказала Зу, и, все еще смеясь, устремилась прочь.
Хозяин ждал его на улице, сидел на земле, возле двери. Дом позади него, казалось, дышал темнотой, — и, как всегда в последний миг, Ишби потянуло заглянуть, попрощаться с брошенным жилищем. Но поборол себя, подошел к Лабарту, и тот поднялся ему навстречу.
Хозяин неотличим был сейчас от тысяч горожан — босой, с завязанными волосами, в простой одежде, лишь пояс узорчатый, яркий, но кто увидит это во тьме?
Страница 84 из 92
