Фандом: Гарри Поттер. Жарким летним вечером оборотень нападает на загородный спа-салон, устраивая там форменную резню. Оборотень арестован, дело раскрыто — впереди суд и вечный Азкабан. Всё просто. Вроде бы.
Добавить в моё избранное
782 мин, 47 сек 19161
Не счёл нужным попросту запомнить — в самом деле, кому интересен оборотень? Они даже егерями тогда ещё не стали — так, отребье.
Но сказать придётся — да Мальсибер же и сам найдёт. Вот сейчас же и найдёт… Ему стало мерзко, и невероятно захотелось отказаться от дальнейшей работы — и пусть даже заплатить за это вечным Азкабаном, наплевать. Это же невыносимо: его память, его жизнь, саму суть его потрошат, словно крольчонка, и рассматривают даже без особенного интереса — так, для дела. И кто? Человек, которому вся эта история — просто способ повыпендриваться да продемонстрировать свои уникальные умения. Ему даже деньги не нужны! Просто способ показать, как он удивительно прекрасен. Все они такие, хелевы волшебники, но вот этот просто квинтэссенция! Нет уж, с него хватит — да какого драккла?!
Скабиор резко развернулся на пятках — он ходил по дому босым, очень уж приятно было ощущать ступнями тёплое и чуть шершавое дерево, натёртое до блеска воском — и открыл было рот, чтобы сказать «всё, мол, с меня хватит!»
И остановился.
Что вдруг на него нашло? Раздражение росло, как снежный ком, но в нём было что-то… что-то чуждое. Наигранное. Он ведь не ребёнок так беситься — да какая разница, почему кто-то пытается вытащить его из той задницы, в которую он угодил? Глупо злиться — но если бы этот Мальсибер был не так самодоволен и не лез так далеко! Зачем он это делает? Как вся эта древность может относиться к тому, что с ним произошло? Никак! Это же младенцу очевидно — даже Кристи это понял бы! Ему просто нравится заставлять Скабиора вспоминать самые позорные страницы его жизни, вот и весь резон!
Он не понял, когда их с Мальсибером взгляды пересеклись, однако, обнаружив это, резко отвернулся и даже зажмурился. Ну уж нет! Он больше не пустит его в свою голову! Потому что не желает, чтобы кто-то узнал, как…
В голове вдруг словно что-то взорвалось. Боль была настолько неожиданной и оглушающе острой, что в первый момент Скабиор не почувствовал именно её — лишь перед глазами сверкнула ослепительно-яркая вспышка, а во рту стало горько, а потом и затошнило. Он сглотнул, и тогда боль обрушилась на него, оглушив и лишив способности что-либо соображать. Скабиор даже не понял, что упал на пол на колени, и не обратил внимания на то, как Мальсибер подскочил к нему и, подхватив, сел рядом, подставляя своё плечо ему под голову, а затем очень осторожно опуская орущего — и не слышащего собственного вопля — Скабиора на пол. И, хотя его глаза оставались широко открыты, он не видел, как Мальсибер наклоняется над ним и вглядывается в них, и не слышал его шёпота, и не чувствовал его рук на своих висках и лбу.
Сколько это продолжалось, он не знал и после никогда не мог вспомнить. Может быть, минуту, может — год. Но постепенно — очень медленно, как будто отступая перед чужой волей — боль начала слабеть, и в какой-то момент Скабиор, наконец, начал воспринимать что-либо, кроме неё. Сперва крик сменился стонами, затем он, наконец, смог замолчать и осознал, что лежит на полу в гостиной, потом увидел лицо шепчущего что-то непонятное Мальсибера и наконец ощутил его пальцы на своей коже. Боль всё истончалась — и в конце концов прошла совсем, оставив после себя тошноту, озноб, боль в содранном горле и нечеловеческую жажду.
— Пить, — почти беззвучно прошептал он, но Мальсибер понял и негромко попросил:
— Потерпите ещё немного. Я сейчас закончу.
— Пить, — измученно прошептал Скабиор, ощущая, как сухой язык трётся о сухое нёбо.
— Сейчас. Совсем скоро, — пообещал Мальсибер сочувственно. Он и сам был бледен — как говорится, краше в гроб кладут — и, казалось, чудом удерживал собственное равновесие, однако продолжал шептать и быстро-быстро перебирать пальцами, словно бы разыскивая что-то очень мелкое у Скабиора под кожей.
Наконец он замолчал и убрал руки. Потом позвал совсем тихо:
— Эрри! — и, когда эльф появился, попросил: — Гостя отнеси наверх, в его спальню, напои сперва водой и сделай чай, крепкий, тёплый, сладкий. Я домой, — сказал он Скабиору. — Спите — на сегодня всё. Позже я приду — как только буду в силах. Эльфа я оставлю с вами — будет нужно что-нибудь, скажите. И простите меня.
Он медленно дотянулся рукой до правого запястья и, сжав его, исчез с характерным хлопком портала — а эльф легко поднял Скабиора и отлевитировал его в спальню, где раздел его, совершенно неспособного сопротивляться, и уложил в кровать. А затем, наконец-то, поднёс к губам стакан с восхитительно холодной водой — такой вкусной, какой Скабиор, кажется, никогда не пробовал.
— Эрри сейчас сделает господину чай, — тоненько проговорил он. — Господин желает ещё что-нибудь?
— Нет, — вяло выговорил Скабиор, закрывая глаза. Ему и чая никакого не хотелось — только спать и, может быть, согреться. Но спать больше.
Эльф исчез — как показалось Скабиору, едва ли на секунду — и вернулся с чашкой тёплого и удивительно душистого чая, сладкого и терпкого.
Но сказать придётся — да Мальсибер же и сам найдёт. Вот сейчас же и найдёт… Ему стало мерзко, и невероятно захотелось отказаться от дальнейшей работы — и пусть даже заплатить за это вечным Азкабаном, наплевать. Это же невыносимо: его память, его жизнь, саму суть его потрошат, словно крольчонка, и рассматривают даже без особенного интереса — так, для дела. И кто? Человек, которому вся эта история — просто способ повыпендриваться да продемонстрировать свои уникальные умения. Ему даже деньги не нужны! Просто способ показать, как он удивительно прекрасен. Все они такие, хелевы волшебники, но вот этот просто квинтэссенция! Нет уж, с него хватит — да какого драккла?!
Скабиор резко развернулся на пятках — он ходил по дому босым, очень уж приятно было ощущать ступнями тёплое и чуть шершавое дерево, натёртое до блеска воском — и открыл было рот, чтобы сказать «всё, мол, с меня хватит!»
И остановился.
Что вдруг на него нашло? Раздражение росло, как снежный ком, но в нём было что-то… что-то чуждое. Наигранное. Он ведь не ребёнок так беситься — да какая разница, почему кто-то пытается вытащить его из той задницы, в которую он угодил? Глупо злиться — но если бы этот Мальсибер был не так самодоволен и не лез так далеко! Зачем он это делает? Как вся эта древность может относиться к тому, что с ним произошло? Никак! Это же младенцу очевидно — даже Кристи это понял бы! Ему просто нравится заставлять Скабиора вспоминать самые позорные страницы его жизни, вот и весь резон!
Он не понял, когда их с Мальсибером взгляды пересеклись, однако, обнаружив это, резко отвернулся и даже зажмурился. Ну уж нет! Он больше не пустит его в свою голову! Потому что не желает, чтобы кто-то узнал, как…
В голове вдруг словно что-то взорвалось. Боль была настолько неожиданной и оглушающе острой, что в первый момент Скабиор не почувствовал именно её — лишь перед глазами сверкнула ослепительно-яркая вспышка, а во рту стало горько, а потом и затошнило. Он сглотнул, и тогда боль обрушилась на него, оглушив и лишив способности что-либо соображать. Скабиор даже не понял, что упал на пол на колени, и не обратил внимания на то, как Мальсибер подскочил к нему и, подхватив, сел рядом, подставляя своё плечо ему под голову, а затем очень осторожно опуская орущего — и не слышащего собственного вопля — Скабиора на пол. И, хотя его глаза оставались широко открыты, он не видел, как Мальсибер наклоняется над ним и вглядывается в них, и не слышал его шёпота, и не чувствовал его рук на своих висках и лбу.
Сколько это продолжалось, он не знал и после никогда не мог вспомнить. Может быть, минуту, может — год. Но постепенно — очень медленно, как будто отступая перед чужой волей — боль начала слабеть, и в какой-то момент Скабиор, наконец, начал воспринимать что-либо, кроме неё. Сперва крик сменился стонами, затем он, наконец, смог замолчать и осознал, что лежит на полу в гостиной, потом увидел лицо шепчущего что-то непонятное Мальсибера и наконец ощутил его пальцы на своей коже. Боль всё истончалась — и в конце концов прошла совсем, оставив после себя тошноту, озноб, боль в содранном горле и нечеловеческую жажду.
— Пить, — почти беззвучно прошептал он, но Мальсибер понял и негромко попросил:
— Потерпите ещё немного. Я сейчас закончу.
— Пить, — измученно прошептал Скабиор, ощущая, как сухой язык трётся о сухое нёбо.
— Сейчас. Совсем скоро, — пообещал Мальсибер сочувственно. Он и сам был бледен — как говорится, краше в гроб кладут — и, казалось, чудом удерживал собственное равновесие, однако продолжал шептать и быстро-быстро перебирать пальцами, словно бы разыскивая что-то очень мелкое у Скабиора под кожей.
Наконец он замолчал и убрал руки. Потом позвал совсем тихо:
— Эрри! — и, когда эльф появился, попросил: — Гостя отнеси наверх, в его спальню, напои сперва водой и сделай чай, крепкий, тёплый, сладкий. Я домой, — сказал он Скабиору. — Спите — на сегодня всё. Позже я приду — как только буду в силах. Эльфа я оставлю с вами — будет нужно что-нибудь, скажите. И простите меня.
Он медленно дотянулся рукой до правого запястья и, сжав его, исчез с характерным хлопком портала — а эльф легко поднял Скабиора и отлевитировал его в спальню, где раздел его, совершенно неспособного сопротивляться, и уложил в кровать. А затем, наконец-то, поднёс к губам стакан с восхитительно холодной водой — такой вкусной, какой Скабиор, кажется, никогда не пробовал.
— Эрри сейчас сделает господину чай, — тоненько проговорил он. — Господин желает ещё что-нибудь?
— Нет, — вяло выговорил Скабиор, закрывая глаза. Ему и чая никакого не хотелось — только спать и, может быть, согреться. Но спать больше.
Эльф исчез — как показалось Скабиору, едва ли на секунду — и вернулся с чашкой тёплого и удивительно душистого чая, сладкого и терпкого.
Страница 103 из 214
