Эликсир жизни

Я гул океана.

Я семирогий олень.

Я ястреб на вершине скалы.

Я слеза солнца…

Гермиона узнала песнь Амергина, один из древних поэтических источников, который, вроде бы, как раз и исполняли раньше на Хэллуин.

… Я меняю форму, как бог…

Надо же, она и не подозревала, что в волшебном мире сохранились еще такие традиции. Может быть, именно этого боялись чистокровные маги со времен инквизиции или даже еще более ранних? Забвения традиций? Но традиция и так была мертва без осознания ее смысла.

… Я маг, кто, кроме меня,

Откроет дольменов секрет?

Кто, кроме меня, знает возраст Луны.

Кто, кроме меня, укажет место отдыха Солнца…

Ну, и кто это может понять? Разве что Том.

… Я конец надежды любой.

Вот это точно про него.

Гермиона не сказала ни слова. Просто подошла вплотную и все так же молча отодвинула обмякшее тело юноши, усевшись между ним и пьяной декламаторшей.

Красивое лицо Блэк исказилось недовольно-напыщенной гримасой, но поэтической классики ей, видимо, хватило настолько, что она лишь сумела что-то промычать.

— Какой же ты все-таки садист, Риддл. Заставил леди так напрягаться, — наклонившись к парню, язвительно прошептала его подруга.

Том пошевелился, судорожно допил бокал и рухнул на грудь девушки. Мерлин, он же еще совсем мальчишка… Гермиона невольно положила руку на голову парня, зарыла ее в шелк темных кудрей. Какой бы он ни был скотиной, она не могла потерять его. Более того — не хотела. Видимо, она уже начала сходить с ума. Вот он, предсказуемый эффект влияния среды — мутация сознания. Вся ее жизнь сосредоточилась сейчас в нем, в этом злом гении и практически состоявшейся жертве психотерапии. И, похоже, зелья-нейролептики действительно работали. В который раз она сама избежала титула жертвы, причем, посмертного.

В этот момент Том издал гортанный звук, напоминающий рвотный позыв, чем тот в результате и оказался. Парня скрючило — и Гермиона тупо уставилась на испачканный голубой подол своего бального платья. Дожила… И лишь когда звук повторился, девушка вышла из шока и призвала к себе большую чашу из числа старинных произведений искусства, украшающих слизеринскую гостиную. Лорд все-таки, хоть и темный. И тошнить его должно соответственно.

Том проснулся от осторожных, нежных прикосновений, которые он мог бы узнать, даже не глядя. Голова раскалывалась сильнее, чем после оглушающего проклятия. Тело ныло, а на языке присутствовал какой-то странный вкус.

— Антипохмельное зелье, — раздался ровный голос Гермионы. — Сейчас тебе станет легче.

Том с трудом разомкнул тяжелые веки. Он лежал все на том же диване в гостиной, где вчера… Лучше не вспоминать, что было вчера. Парень едва слышимо простонал и уже громче помянул все атрибуты Мерлина.

— Где ты его взяла? — наконец, пробормотал он.

Гермиона выглядела заметно изможденной.

— Ночью сварила, — коротко пояснила она.

— Зачем?

— Вообще-то, я твоя девушка, забыл? — все так же безэмоционально напомнила она.

Такое забудешь.

Вчера, отрываясь с приятелями, Том даже не заставлял себя не думать о произошедшем в коридоре. Внутри стояла гробовая тишина. Оттого ли, что он попал в замкнутый круг, или от немого стыда за собственную тупость и бессилие? Как девчонка посмела выставить его слабаком? Так поймать и использовать его? Обвести вокруг пальца? Но хуже всего было то, что Риддл осознал с отчаянной горечью, с холодной насмешкой — он не мог избавиться от нее. Выпускать нахалку из-под контроля было просто рискованно, а порвать с ней сексуальную связь… Парень хотел, очень хотел этого. Как же он ненавидел эту лицемерку, шлюху, предательницу! Но стоило решиться на такой шаг, как внутренняя тишина становилась просто невыносимой, тягостно-безысходной, надрывно-ледяной.

Он посмотрел в глаза девушке. Словно в битве слился воедино их проникающий в душу взгляд. В темно-медовой глубине не было ни гнева, ни осуждения, ни страха. Лишь чувство собственной правоты. И что-то еще… Салазар! Она же призналась ему в любви. Ловкий ход.

Который он использует против нее. Его слабость обратится силой. Том вдруг понял, как развернуть ситуацию от постыдного поражения к тотальной победе. Он не расстанется с ней. Нет. Но теперь — никакого равноправия. Она перестанет быть его девушкой, став слугой. И расплатится за все.

— И как я понимаю, ты надеешься сохранить этот статус? — с наигранной мягкостью осведомился парень.

— Надеюсь? — саркастично усмехнулась Гермиона. — Нет, я уже мало на что надеюсь. Каждый из нас должен принять ответственность за свои поступки, и я, и ты. Пора повзрослеть.

— И, по всей видимости, ты будешь первая, — он улыбнулся, холодно, угрожающе. Приблизился к ее уху, чтобы никто из возможно не спящих уже слизеринцев не смог услышать его слова.