Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2694
Почему я сам, застыв в недоумении, в нелепой позе грешника — сложив перед собой руки и уткнувшись взглядом в тяжеленные ботинки, — не спрашиваю о том, как он был тут, без меня?
— Бес сказал, что нам нужно поговорить… напоследок.
— Напоследок? — Тёма хлопает ресницами, удивленно смотрит, и в этом взгляде я не вижу (или не хочу видеть?) искренности.
Зачем я сказал «напоследок»? Выдал себя практически с потрохами, ведь фраза моя говорит о том, что я знаю о тёмином выборе. А откуда я могу знать? Варианта два: либо я подслушивал под дверью, либо мне сказал Костя.
— Садись, — говорит он, показывая на диван. Как хозяин положения рулит происходящим, я в этой спальне совершенно лишний, несмотря на то, что хорошо маскируюсь в здешней атмосфере.
Сажусь на диван, и меня накрывает волной негатива. Ёбаное похмелье. От былого ночного наваждения не осталось и следа; смотрю, как Тёма роется в шкафу в поисках вещей.
— Расскажи мне, как ты тут оказался, — говорит он, натягивая какие-то брюки не по размеру; после садится напротив, в кресло, подгибает колени — устраивается так, чтобы я не мог дотронуться до него или схватить, например, быстро.
— Я… поехал за тобой.
Тёма приоткрывает рот от удивления, а я думаю: за ним ли я поехал? Блядь, почему, ну почему я так быстро отказываюсь от своих чувств?
— Потом… меня увидел Бес и… сказал, что пора заканчивать с детским садом. Мы, вроде как, должны поговорить и решить всё раз и навсегда…
Мои слова — пустая болтовня. Нам обоим этот разговор не нужен, но мы продолжаем: ведь нельзя так просто взять и… даже не попрощаться. Вроде.
По мере продвижения к истине я ощущаю себя всё большим дураком. Тёма жмётся в кресле, в какой-то момент накрывает плечи пледом и умолкает. Делает вид, что внимательно слушает меня, но я же вижу: он в своих мыслях. Он вообще не здесь, как и я. Парим где-то в вышине своих фантазий, готовые разбиться о выстроенные нашими ошибками скалы.
Нужно же просто сказать друг другу «Прощай» или«Прости», может…
Как я легко отступаюсь, Боже…
Всматриваюсь в Артёма, в его серые глаза, в тонкие красивые черты лица, в руки — пальчики, маленькие ногти. Артёмка такой маленький, нежный и, пусть слабый — пусть, но он не достоин того, чтобы я с ним так. Лучшее, что я могу сделать для него — не мельтешить перед глазами, а собраться и уехать, обняв на прощание. Оставить его со своим выбором, естественно, не углубляясь в подробности своего.
— Артём, — поднимаюсь с дивана. Наш разговор закончен. Если он не может, это сделаю я. Поставлю жирную точку на всём, что связывало нас. — Я хочу сказать тебе, что уезжаю. Возвращаюсь…
— Киря… — он закусывает губы, чтобы не зареветь, будто знает, что я сказать хочу. — Киря, я люблю его! И тебя люблю! Но что… — он подозрительно прищуривает глаза. — Почему ты хочешь уйти? Когда ты оказался здесь? Виделся с Бесом?
Он говорит «Бес» — обозначает границу, которую я не имел права, но переступил.
— Я же сказал: виделся. Хотел увезти тебя, но он сказал, что ты никуда не поедешь, потому что…
— Я не поеду, Кирь, — резко отвечает Тёма. — И он не поедет.
— При чем здесь он?
— Не знаю. ТЫ мне скажи.
Ясно: мысли завели Тёму в нужном направлении. Однако, я не собираюсь устраивать сцен и цапаться, из-за Беса тем более. Думаю об этом, и меня накрывает второй волной совестливости, сожаления и страха: что будет дальше, если я вру сам себе? Я не ревную, но ревность Тёмы обижает меня. Меня задевает то, что уехав, я оставлю их вдвоём. За это я почти ненавижу их, но ненависть моя останется при мне. Мои чувства останутся при мне; в этот момент самый оптимальный вариант: скрыть всё в себе и, попрощавшись, уехать, покинуть лагерь, а потом и страну. Сохранить в себе остатки гордости, не показав жалкой, мелочной натуры и не раскрыть предательства. Я же такой же, как Тёма, и это просто убивает.
Но главное даже не это. Главное то, что чувства мои к Тёме — тёплые, поглощающие — покидают меня. Мои чувства сохнут и крошатся, и в следующую секунду я не чувствую ничего из того, что было. Нет страсти, желания заботиться и опекать Тёму, как раритетную хрустальную вазу. Есть только одно: желание свалить отсюда и не наделать еще больших дел. Решено: я уезжаю.
— Хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, Тём…
— Замолчи! — вдруг кричит он и вскакивает с кресла. — Что ты сделал, скажи мне? Отвечай! — он сжимает кулаки и смотрит на меня, а по щекам его текут слёзы. — Ты… ты! Я люблю тебя, а ты… Теперь даже сказать по-нормальному «Прощай» не смогу тебе! Что теперь делать?! Как жить дальше?!
— Артём! — хватаю за плечи и встряхиваю его. — Чего разорался?
Истерика внезапная, я даже не могу понять, как реагировать на неё.
— Ты меня не любишь больше! — ревет он и прижимается ко мне. — Не любишь больше меня!
— Бес сказал, что нам нужно поговорить… напоследок.
— Напоследок? — Тёма хлопает ресницами, удивленно смотрит, и в этом взгляде я не вижу (или не хочу видеть?) искренности.
Зачем я сказал «напоследок»? Выдал себя практически с потрохами, ведь фраза моя говорит о том, что я знаю о тёмином выборе. А откуда я могу знать? Варианта два: либо я подслушивал под дверью, либо мне сказал Костя.
— Садись, — говорит он, показывая на диван. Как хозяин положения рулит происходящим, я в этой спальне совершенно лишний, несмотря на то, что хорошо маскируюсь в здешней атмосфере.
Сажусь на диван, и меня накрывает волной негатива. Ёбаное похмелье. От былого ночного наваждения не осталось и следа; смотрю, как Тёма роется в шкафу в поисках вещей.
— Расскажи мне, как ты тут оказался, — говорит он, натягивая какие-то брюки не по размеру; после садится напротив, в кресло, подгибает колени — устраивается так, чтобы я не мог дотронуться до него или схватить, например, быстро.
— Я… поехал за тобой.
Тёма приоткрывает рот от удивления, а я думаю: за ним ли я поехал? Блядь, почему, ну почему я так быстро отказываюсь от своих чувств?
— Потом… меня увидел Бес и… сказал, что пора заканчивать с детским садом. Мы, вроде как, должны поговорить и решить всё раз и навсегда…
Мои слова — пустая болтовня. Нам обоим этот разговор не нужен, но мы продолжаем: ведь нельзя так просто взять и… даже не попрощаться. Вроде.
По мере продвижения к истине я ощущаю себя всё большим дураком. Тёма жмётся в кресле, в какой-то момент накрывает плечи пледом и умолкает. Делает вид, что внимательно слушает меня, но я же вижу: он в своих мыслях. Он вообще не здесь, как и я. Парим где-то в вышине своих фантазий, готовые разбиться о выстроенные нашими ошибками скалы.
Нужно же просто сказать друг другу «Прощай» или«Прости», может…
Как я легко отступаюсь, Боже…
Всматриваюсь в Артёма, в его серые глаза, в тонкие красивые черты лица, в руки — пальчики, маленькие ногти. Артёмка такой маленький, нежный и, пусть слабый — пусть, но он не достоин того, чтобы я с ним так. Лучшее, что я могу сделать для него — не мельтешить перед глазами, а собраться и уехать, обняв на прощание. Оставить его со своим выбором, естественно, не углубляясь в подробности своего.
— Артём, — поднимаюсь с дивана. Наш разговор закончен. Если он не может, это сделаю я. Поставлю жирную точку на всём, что связывало нас. — Я хочу сказать тебе, что уезжаю. Возвращаюсь…
— Киря… — он закусывает губы, чтобы не зареветь, будто знает, что я сказать хочу. — Киря, я люблю его! И тебя люблю! Но что… — он подозрительно прищуривает глаза. — Почему ты хочешь уйти? Когда ты оказался здесь? Виделся с Бесом?
Он говорит «Бес» — обозначает границу, которую я не имел права, но переступил.
— Я же сказал: виделся. Хотел увезти тебя, но он сказал, что ты никуда не поедешь, потому что…
— Я не поеду, Кирь, — резко отвечает Тёма. — И он не поедет.
— При чем здесь он?
— Не знаю. ТЫ мне скажи.
Ясно: мысли завели Тёму в нужном направлении. Однако, я не собираюсь устраивать сцен и цапаться, из-за Беса тем более. Думаю об этом, и меня накрывает второй волной совестливости, сожаления и страха: что будет дальше, если я вру сам себе? Я не ревную, но ревность Тёмы обижает меня. Меня задевает то, что уехав, я оставлю их вдвоём. За это я почти ненавижу их, но ненависть моя останется при мне. Мои чувства останутся при мне; в этот момент самый оптимальный вариант: скрыть всё в себе и, попрощавшись, уехать, покинуть лагерь, а потом и страну. Сохранить в себе остатки гордости, не показав жалкой, мелочной натуры и не раскрыть предательства. Я же такой же, как Тёма, и это просто убивает.
Но главное даже не это. Главное то, что чувства мои к Тёме — тёплые, поглощающие — покидают меня. Мои чувства сохнут и крошатся, и в следующую секунду я не чувствую ничего из того, что было. Нет страсти, желания заботиться и опекать Тёму, как раритетную хрустальную вазу. Есть только одно: желание свалить отсюда и не наделать еще больших дел. Решено: я уезжаю.
— Хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, Тём…
— Замолчи! — вдруг кричит он и вскакивает с кресла. — Что ты сделал, скажи мне? Отвечай! — он сжимает кулаки и смотрит на меня, а по щекам его текут слёзы. — Ты… ты! Я люблю тебя, а ты… Теперь даже сказать по-нормальному «Прощай» не смогу тебе! Что теперь делать?! Как жить дальше?!
— Артём! — хватаю за плечи и встряхиваю его. — Чего разорался?
Истерика внезапная, я даже не могу понять, как реагировать на неё.
— Ты меня не любишь больше! — ревет он и прижимается ко мне. — Не любишь больше меня!
Страница 73 из 86
