Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2697
— Слушай сюда. Я позвоню через час — это максимум. Если не позвоню, то…
— Иди ты на хуй, понял? — строго говорит он. — Я такой вариант даже не рассматриваю.
Смеюсь искренне, и на душе становится еще спокойнее. Но…
— Дай трубку ему.
Слышу шипение в телефоне, на фоне крики заключенных, а потом удивленный голос Кирилла, который вынуждает улыбнуться.
— Да?
— Что бы ты сделал на моём месте: оставил бы жить или убил? — говорю тихо, делая несколько шагов в сторону узкой дорожки, ведущей к парку.
Мне не нужно уточнять, о ком я говорю, Кирилл понимает. Слышу его тяжелое дыхание, почти вижу, как, в раздумьях, он облизывает губы и сводит брови, отчего его лицо приобретает еще более хищное, суровое выражение.
— Оставь его, пусть мучается, — неуверенно говорит он.
— Я так и думал.
Сбрасываю вызов, кладу телефон в карман и быстрым шагом пересекаю небольшую лужайку.
Охранник у входа здоровается и открывает дверь. Другой уже доложил о моем приезде и говорит, что отец ждет меня в кабинете. Поднимаюсь на второй этаж; ступени резные под тёмное дерево, красная ковровая дорожка, картины на стенах — настоящий пёстрый пиздец. На втором этаже еще трое: один у кабинета, второй — у спальни, третий — у сортира. Стоят, перед собой смотрят, как статуи — невъебенного роста и ширины. Со всеми не справлюсь — отмечаю про себя. Пистолет с глушителем остался в машине. Оставил специально, знал, что по всему дому датчики установлены, которые сразу просекут оружие — пушку, нож или еще что металлическое.
Охранник открывает дверь, пропуская меня в кабинет, и я сразу вижу отца. Он стоит спиной ко мне, у окна, в молчаливом нетерпении.
— Я ждал тебя три дня назад, — говорит он сухо, а затем добавляет мерзким, заунывным голосом. — Я скучал. Мы давно не… проводили время вместе, а теперь…
— Привет, — говорю и, улыбнувшись, проскальзываю вглубь кабинета, к этому ублюдку. — Как настроение?
Сегодня он в светлой рубашке и сером костюме, который подчеркивает то, что совсем скоро этот старый хуй развалится на части. Но… нет! Не развалится ведь! Я помогу ему…
— Тебе помочь раздеться? — спрашиваю и языком облизываю верхнюю губу. Приближаюсь и, встав позади, обнимаю. — Знаешь, что мне только что сказал один заключенный?
— Только что? — он чуть поворачивает голову и улыбается. — Ты что, говорил с ним по телефону?
— Да. И знаешь, что он сказал?
— Что? — он моргает и тянется руками ко мне. Я готов блевануть ему в лицо: как-то сразу находит тошнота, а сердце подпрыгивает внутри так сильно, что, кажется, бьётся не только в горле, но и в желудке. — А почему ты говорил с ним по телефону?
Вот он какой, мой отец: любопытный, слабый, тупой. Только на людях остроумный, старающийся подражать мне и пытающийся достичь каких-то там своих идеалов.
— Я говорил с ним, — кладу голову ему на плечо и смотрю в глаза. Одной рукой глажу щёку, другой — подбородок. — Ну, потому что…
— Почему, Костя?
Мысленно шлю его на хуй и в следующее мгновение, пользуясь внезапностью своих действий и громко покашливая, держу за подбородок одной рукой, второй — затылок, и, подтянув отца к себе — чуть приподняв его тело над полом, сворачиваю ему шею. Одним движением. Второе — на всякий случай — выворачивает его голову в неестественное положение. Мертвое тело держу и, стараясь не шуметь, укладываю его на кушетку. На цветную кушетку, в которой отец смотрится как-то нелепо в сером костюме. Быстро, пока охранник не заподозрил что-нибудь в затянувшейся тишине, подхожу к столу отца. В верхнем ящике лежит пистолет, глушителя нет, зато имеется запасная обойма.
Бросаю последний взгляд на отца. Хочется сыронизировать или пошутить зло, но с моей стороны это будет уж слишком по-свински. Да и придержу своё красноречие для кого-нибудь другого…
К двери подхожу, прислушиваюсь, и сразу раздается стук охранника. Варианта два: попытаться выйти, никого не убив, либо перестрелять всех. Но тогда времени у меня, вероятно, будет меньше. До лагеря четыре часа езды, собрать вещи, попрощаться с…
В последнее время я слишком много думаю — с этой мыслью толкаю дверь ногой и прицеливаюсь…
Утром отца обнаружит кто-нибудь из людей, работающих в доме, — уборщица или кухарка, например. Может, садовник заглянет в подсобку за оборудованием и увидит в коридоре труп охранника. В это время я уже успею выехать из лагеря и, если повезет, меня не схватят. А поймают — сразу под суд. Перебираю эти мысли до выезда из города. На прощание мне грустно улыбается анимационный парень в кожаных штанах, у головы которого висит облачко мыслей: «Как, уже?»
Да — уже. Больше ноги моей в этом городе не будет, и осознание этого приносит невероятное спокойствие. Чувствую ли я угрызения совести из-за убийства отца? Ни капли. Но знаю: когда-нибудь — возможно!
— Иди ты на хуй, понял? — строго говорит он. — Я такой вариант даже не рассматриваю.
Смеюсь искренне, и на душе становится еще спокойнее. Но…
— Дай трубку ему.
Слышу шипение в телефоне, на фоне крики заключенных, а потом удивленный голос Кирилла, который вынуждает улыбнуться.
— Да?
— Что бы ты сделал на моём месте: оставил бы жить или убил? — говорю тихо, делая несколько шагов в сторону узкой дорожки, ведущей к парку.
Мне не нужно уточнять, о ком я говорю, Кирилл понимает. Слышу его тяжелое дыхание, почти вижу, как, в раздумьях, он облизывает губы и сводит брови, отчего его лицо приобретает еще более хищное, суровое выражение.
— Оставь его, пусть мучается, — неуверенно говорит он.
— Я так и думал.
Сбрасываю вызов, кладу телефон в карман и быстрым шагом пересекаю небольшую лужайку.
Охранник у входа здоровается и открывает дверь. Другой уже доложил о моем приезде и говорит, что отец ждет меня в кабинете. Поднимаюсь на второй этаж; ступени резные под тёмное дерево, красная ковровая дорожка, картины на стенах — настоящий пёстрый пиздец. На втором этаже еще трое: один у кабинета, второй — у спальни, третий — у сортира. Стоят, перед собой смотрят, как статуи — невъебенного роста и ширины. Со всеми не справлюсь — отмечаю про себя. Пистолет с глушителем остался в машине. Оставил специально, знал, что по всему дому датчики установлены, которые сразу просекут оружие — пушку, нож или еще что металлическое.
Охранник открывает дверь, пропуская меня в кабинет, и я сразу вижу отца. Он стоит спиной ко мне, у окна, в молчаливом нетерпении.
— Я ждал тебя три дня назад, — говорит он сухо, а затем добавляет мерзким, заунывным голосом. — Я скучал. Мы давно не… проводили время вместе, а теперь…
— Привет, — говорю и, улыбнувшись, проскальзываю вглубь кабинета, к этому ублюдку. — Как настроение?
Сегодня он в светлой рубашке и сером костюме, который подчеркивает то, что совсем скоро этот старый хуй развалится на части. Но… нет! Не развалится ведь! Я помогу ему…
— Тебе помочь раздеться? — спрашиваю и языком облизываю верхнюю губу. Приближаюсь и, встав позади, обнимаю. — Знаешь, что мне только что сказал один заключенный?
— Только что? — он чуть поворачивает голову и улыбается. — Ты что, говорил с ним по телефону?
— Да. И знаешь, что он сказал?
— Что? — он моргает и тянется руками ко мне. Я готов блевануть ему в лицо: как-то сразу находит тошнота, а сердце подпрыгивает внутри так сильно, что, кажется, бьётся не только в горле, но и в желудке. — А почему ты говорил с ним по телефону?
Вот он какой, мой отец: любопытный, слабый, тупой. Только на людях остроумный, старающийся подражать мне и пытающийся достичь каких-то там своих идеалов.
— Я говорил с ним, — кладу голову ему на плечо и смотрю в глаза. Одной рукой глажу щёку, другой — подбородок. — Ну, потому что…
— Почему, Костя?
Мысленно шлю его на хуй и в следующее мгновение, пользуясь внезапностью своих действий и громко покашливая, держу за подбородок одной рукой, второй — затылок, и, подтянув отца к себе — чуть приподняв его тело над полом, сворачиваю ему шею. Одним движением. Второе — на всякий случай — выворачивает его голову в неестественное положение. Мертвое тело держу и, стараясь не шуметь, укладываю его на кушетку. На цветную кушетку, в которой отец смотрится как-то нелепо в сером костюме. Быстро, пока охранник не заподозрил что-нибудь в затянувшейся тишине, подхожу к столу отца. В верхнем ящике лежит пистолет, глушителя нет, зато имеется запасная обойма.
Бросаю последний взгляд на отца. Хочется сыронизировать или пошутить зло, но с моей стороны это будет уж слишком по-свински. Да и придержу своё красноречие для кого-нибудь другого…
К двери подхожу, прислушиваюсь, и сразу раздается стук охранника. Варианта два: попытаться выйти, никого не убив, либо перестрелять всех. Но тогда времени у меня, вероятно, будет меньше. До лагеря четыре часа езды, собрать вещи, попрощаться с…
В последнее время я слишком много думаю — с этой мыслью толкаю дверь ногой и прицеливаюсь…
Утром отца обнаружит кто-нибудь из людей, работающих в доме, — уборщица или кухарка, например. Может, садовник заглянет в подсобку за оборудованием и увидит в коридоре труп охранника. В это время я уже успею выехать из лагеря и, если повезет, меня не схватят. А поймают — сразу под суд. Перебираю эти мысли до выезда из города. На прощание мне грустно улыбается анимационный парень в кожаных штанах, у головы которого висит облачко мыслей: «Как, уже?»
Да — уже. Больше ноги моей в этом городе не будет, и осознание этого приносит невероятное спокойствие. Чувствую ли я угрызения совести из-за убийства отца? Ни капли. Но знаю: когда-нибудь — возможно!
Страница 76 из 86
