Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2706
Тёмка — маленький, глупый, наивный и совершенно сдвинувшийся на происходящем — не должен был умереть. Не сейчас, не так!
Заходим в помещение с располагающимися по периметру газовыми камерами, и мой взгляд сразу падает на одну из них. Я не хочу видеть этого, но вижу: маленькая ладонь, тонкие пальцы…
— Его еще можно спасти! — кричу и подгоняю охранника к камере, а он, чуть обернувшись, смотрит на меня, как на сумасшедшего. — Открывай, сука! Быстрее!
Он быстро перебирает ключи на связке и через пару секунд распахивает дверь камеры. Артём лежит на животе по левую сторону от двери, подогнув под живот одну руку. Лицо не выражает никаких эмоций, глаза чуть приоткрыты — как будто он, обидившись, прищурился. Вот-вот скажет что-нибудь смешное или попросит отстать от него.
В голове всплывает воспоминание: я спрашиваю его имя, а он, боясь и трясясь, выкрикивает его.
«… — Тёма!»
— Тёма… Тёмка, малыш…
Опускаюсь рядом и глажу по плечу, пытаясь… разбудить, но тщетно. Он ещё теплый — пальцы теплые, живые, только глаза покрыла мутная пелена. Артём не похож на себя — что-то не то с чертами лица, не то с позой, в которой он застыл.
— Артём!
Выпрямляюсь, поднимаюсь с колен, а охранник, стоящий рядом, готов на них упасть.
— Он мёртв, — говорю скорее сам себе, и то, что я не любил его, как, наверно, должен был, самое ужасное. Что я наделал, блядь… что же я наделал…
— Простите меня, — шепчет охранник и, прижимаясь к стене, чуть сползает по ней. Колени гнутся от страха? Отлично.
У меня тоже. От страха и внезапной поглощающей волны отчаяния. Держись, сука ты. Держись. Или прострели себе башку, избавь себя и людей от мучений. Что там говорила мама… Не укради… Не обмани? Не убей…
— Дай сюда дубинку, — протягиваю руку, и охранник даёт мне свою дубинку. Он испуганно смотрит, не представляя, что я собрался делать, а потом пятится к другой стене…
За несколько минут — пять или шесть, или меньше — я убиваю его. Забиваю до смерти. Дубинка почти сразу летит в сторону за ненадобностью, я использую руки. Собственные руки. Они и так в крови, еще немного не помешает.
Когда появляется другой охранник и заглядывает в камеру, я сижу у стены рядом с телом Артёма. Охранник ошарашенно смотрит на картину случившегося, а потом, еле ворочая языком, говорит:
— Они уже на въезде. Впустить?
— Впусти, — говорю и поднимаюсь. Я не должен оставлять Артёма вот так, но…
Заберу с собой его тело, чтобы похоронить — увидит Кирилл… Похоронить не успеем, меня схватят. А оставлю Артёма здесь — его найдут в любом случае, а там и матери сообщат. Она будет в курсе…
Задержав взгляд на Тёме, выхожу из камеры и быстро покидаю блок смертников. Пересекаю блок с заключенными, и мне навстречу, в вестибюле, идёт Кирилл. Лицо обеспокоенное, а на моём, надеюсь, не всё написано. Кирилл проницательный, может разглядеть. Но, наверно, лучше мне самому сказать? Он должен знать о Тёминой смерти. Только вот потом неизвестно что будет: реакция Кирилла может быть любой. Никакое отсутствие чувств, любви или страсти к прошлому не исправит положения; и если мы останемся — здесь же и сдохнем.
— Его нет на балконе, — говорит Кирилл и внимательно всматривается в моё лицо. В какой-то момент Кир замирает, почти не дышит и спрашивает. — Но ты ведь это и так знал, да? Ты знал, что его там нет. Ты… отправил меня в комнату, а сам… — Кирилл хватает меня за футболку у ворота, осторожно прижимает к стене и, сдерживая отчаянный стон, шепчет. — Скажи мне, Костя. Скажи, или я переверну здесь всё вверх дном. Я буду искать его до тех пор, пока не найду, и не потому, что меня — как ты сказал — взъебала совесть, а потому, что должен. Я не могу уехать с тобой. Я ни при каком раскладе не смогу поехать с тобой, Костя.
— И что ты будешь делать?
Я не пытаюсь убрать его руки — всё понимаю. Только, будь я проклят, ёбаный эгоист, не хочу отпускать его. Не хочу.
Кирилл отходит к окну, вздыхает и опирается руками о подоконник.
— Уеду куда-нибудь. Один. Или застрелюсь, как вариант, — он усмехается, и я понимаю, что убивать себя он не станет. Он просто не знает, что делать. Я должен сказать ему всё, мы должны забрать Артёма с собой. Увезти и похоронить где-нибудь. Я должен сделать хоть что-то нормальное для него. Порядочное, правильное — хотя бы раз.
Через секунду на поле перед лагерем поднимается пыль. Густые волны пыли приближаются, мы с Кириллом следим за этим. Полицейских машин четыре штуки, самих сотрудников — на глаз — около пятнадцати; они суетятся и идут к зданию. Странно, что вертолет не прислали. Моя машина стоит у них перед носом, выезд заблокирован. Мне не выбраться отсюда.
— Ну вот и всё.
— Из-за отца?
— Да.
— Что будет? Посадят? Надолго?
— Скорее всего.
Заходим в помещение с располагающимися по периметру газовыми камерами, и мой взгляд сразу падает на одну из них. Я не хочу видеть этого, но вижу: маленькая ладонь, тонкие пальцы…
— Его еще можно спасти! — кричу и подгоняю охранника к камере, а он, чуть обернувшись, смотрит на меня, как на сумасшедшего. — Открывай, сука! Быстрее!
Он быстро перебирает ключи на связке и через пару секунд распахивает дверь камеры. Артём лежит на животе по левую сторону от двери, подогнув под живот одну руку. Лицо не выражает никаких эмоций, глаза чуть приоткрыты — как будто он, обидившись, прищурился. Вот-вот скажет что-нибудь смешное или попросит отстать от него.
В голове всплывает воспоминание: я спрашиваю его имя, а он, боясь и трясясь, выкрикивает его.
«… — Тёма!»
— Тёма… Тёмка, малыш…
Опускаюсь рядом и глажу по плечу, пытаясь… разбудить, но тщетно. Он ещё теплый — пальцы теплые, живые, только глаза покрыла мутная пелена. Артём не похож на себя — что-то не то с чертами лица, не то с позой, в которой он застыл.
— Артём!
Выпрямляюсь, поднимаюсь с колен, а охранник, стоящий рядом, готов на них упасть.
— Он мёртв, — говорю скорее сам себе, и то, что я не любил его, как, наверно, должен был, самое ужасное. Что я наделал, блядь… что же я наделал…
— Простите меня, — шепчет охранник и, прижимаясь к стене, чуть сползает по ней. Колени гнутся от страха? Отлично.
У меня тоже. От страха и внезапной поглощающей волны отчаяния. Держись, сука ты. Держись. Или прострели себе башку, избавь себя и людей от мучений. Что там говорила мама… Не укради… Не обмани? Не убей…
— Дай сюда дубинку, — протягиваю руку, и охранник даёт мне свою дубинку. Он испуганно смотрит, не представляя, что я собрался делать, а потом пятится к другой стене…
За несколько минут — пять или шесть, или меньше — я убиваю его. Забиваю до смерти. Дубинка почти сразу летит в сторону за ненадобностью, я использую руки. Собственные руки. Они и так в крови, еще немного не помешает.
Когда появляется другой охранник и заглядывает в камеру, я сижу у стены рядом с телом Артёма. Охранник ошарашенно смотрит на картину случившегося, а потом, еле ворочая языком, говорит:
— Они уже на въезде. Впустить?
— Впусти, — говорю и поднимаюсь. Я не должен оставлять Артёма вот так, но…
Заберу с собой его тело, чтобы похоронить — увидит Кирилл… Похоронить не успеем, меня схватят. А оставлю Артёма здесь — его найдут в любом случае, а там и матери сообщат. Она будет в курсе…
Задержав взгляд на Тёме, выхожу из камеры и быстро покидаю блок смертников. Пересекаю блок с заключенными, и мне навстречу, в вестибюле, идёт Кирилл. Лицо обеспокоенное, а на моём, надеюсь, не всё написано. Кирилл проницательный, может разглядеть. Но, наверно, лучше мне самому сказать? Он должен знать о Тёминой смерти. Только вот потом неизвестно что будет: реакция Кирилла может быть любой. Никакое отсутствие чувств, любви или страсти к прошлому не исправит положения; и если мы останемся — здесь же и сдохнем.
— Его нет на балконе, — говорит Кирилл и внимательно всматривается в моё лицо. В какой-то момент Кир замирает, почти не дышит и спрашивает. — Но ты ведь это и так знал, да? Ты знал, что его там нет. Ты… отправил меня в комнату, а сам… — Кирилл хватает меня за футболку у ворота, осторожно прижимает к стене и, сдерживая отчаянный стон, шепчет. — Скажи мне, Костя. Скажи, или я переверну здесь всё вверх дном. Я буду искать его до тех пор, пока не найду, и не потому, что меня — как ты сказал — взъебала совесть, а потому, что должен. Я не могу уехать с тобой. Я ни при каком раскладе не смогу поехать с тобой, Костя.
— И что ты будешь делать?
Я не пытаюсь убрать его руки — всё понимаю. Только, будь я проклят, ёбаный эгоист, не хочу отпускать его. Не хочу.
Кирилл отходит к окну, вздыхает и опирается руками о подоконник.
— Уеду куда-нибудь. Один. Или застрелюсь, как вариант, — он усмехается, и я понимаю, что убивать себя он не станет. Он просто не знает, что делать. Я должен сказать ему всё, мы должны забрать Артёма с собой. Увезти и похоронить где-нибудь. Я должен сделать хоть что-то нормальное для него. Порядочное, правильное — хотя бы раз.
Через секунду на поле перед лагерем поднимается пыль. Густые волны пыли приближаются, мы с Кириллом следим за этим. Полицейских машин четыре штуки, самих сотрудников — на глаз — около пятнадцати; они суетятся и идут к зданию. Странно, что вертолет не прислали. Моя машина стоит у них перед носом, выезд заблокирован. Мне не выбраться отсюда.
— Ну вот и всё.
— Из-за отца?
— Да.
— Что будет? Посадят? Надолго?
— Скорее всего.
Страница 83 из 86
