Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
Добавить в моё избранное
317 мин, 45 сек 2708
— Нужно перезвонить Марку, — говорю, когда подходим к машине.
— Зачем?
— Хочу сказать Артёму, что он забыл свой телефон, — достаю из кармана мобильник, показываю Косте, а потом снова вижу пропущенный на нём. От тёминой матери. — Блядь!
— Дай ключи, я поведу. Что там?
— Мама Артёма звонила, — подхожу к Косте. — Дай номер Марка, мне надо поговорить с Тёмой.
— Нет.
Костя замолкает, а я смотрю на него.
— Просто дай его номер.
— Нет, я сказал. Не дам.
— Не понял…
Костя отводит глаза, смотрит на бушующий возле нас лес и вздыхает. Я уже знаю, что он хочет сказать мне — понимаю по этому взгляду, по тому, как Костя мертвой хваткой держит меня за запястье — чтобы я не ринулся обратно в лагерь. Тишина, повисшая между нами, — я люблю её, сделаю всё, лишь бы Костя продолжал молчать и не говорил мне, что…
— Он остался в лагере, так? — спрашиваю, стараясь сохранять спокойствие, но сразу ору. — Мы просто бросили его непонятно где, блядь, так получается?!
— Кирилл…
— Иди ты на хуй! Иди ты! Ради своей жопы ты оставил его! А мне собирался сказать?
— Собирался. Сейчас и собирался.
— Только смысл? Артём остался там! А что, если с ним там сделают что-то? Его же обидеть — раз плюнуть!
— Ему ничего не сделают, Кирилл, — тихо говорит он. — Уже ничего.
Я думаю долго, но мысли всё никак не соберутся в кучу. Что значит «уже»? Это значит, что Тёма находится под надежной защитой кого-то? Или ему уже нельзя причинить боль, потому что он…
— Ну ты и пиздабол! Трус несчастный! Я возвращаюсь за ним!
— Никуда ты не пойдешь!
— Заткнись! — кричу на него. — Лучше заткнись, даже не смей! Не говори, блядь, лучше не говори…
— Один из охранников убил Артёма… в газовой камере. Я видел его труп, Кирилл, и соврал, зная, что иначе ты никуда не пойдешь!
Он держит меня за плечи и, пока говорит, слегка потрясывает, как будто я умалишенный какой-то.
— Что значит убил? — шепчу. Это просто злой розыгрыш. — В газовой камере? Артёма? Он убил Артёма?
— Спокойно…
— Я спокоен.
Отворачиваюсь и смотрю на небольшую едва заметную тропу, по которой мы вышли из леса.
Его убили из-за меня. Из-за того, что я позволил ему удрать, что позволил себе лишнего. Как я мог, да еще с Костей…
Да ну, не-е-ет! Это ж шутка, да?
Оборачиваюсь: Костя внимательно следит за мной. Сейчас он такой же хищник, каким был всегда. Он затаился и ждёт, когда я совершу задуманное.
Бросаюсь в лес, Костя — за мной. Догоняет сразу, и я вбиваю ему в челюсть кулак.
— Сука! Я убью тебя!
Он не говорит ни слова, просто сцепляет мои руки и поднимает — ставит на ноги. А я машу руками, отгоняя мысли, дёргаюсь, как больной. Ни за что не поверю, пока сам не увижу! Артём жив, жив!
— Пойдешь туда — тебя убьют, как Тёмку. Выебут, высушат и убьют, — говорит он и отпускает руки. — Ему ты уже ничем не поможешь. Ничем, Кирилл…
Мы не говорим о случившемся: каждый погружен в свои мысли. Кирилл разбит и уничтожен, я — сломан и перекован чёрти как. Жизнь — это что вообще такое? Ах, ну да: я же сам говорил — безвыходных ситуаций не бывает. Но что, если это конец? Мы не найдем выход, потому что пришли к концу, к тому самому, когда не нужно больше думать и решать, нет смысла заморачиваться и жалеть о том, что сделано или не сделано. Мы не в тупике, но на выходе.
Кирилл поворачивается ко мне, подтягивает к себе ноги, чем напоминает мне Артёма, и говорит:
— Нужно заехать в алкогольный. Купим бухла и нажрёмся где-нибудь.
Интонация ровная, даже умиротворенная, но я вижу по глазам — когда мельком смотрю на Кира — он умирает. Не от любви, не от вины, а от того чувства, что нельзя выразить словами. Нельзя, потому что это как ветер, как мерцающая пыль, — воздушно, неосязаемо. Это чувство… Оно потеряно для него. И для меня тоже.
Что он сказал?
— Алкогольный? Без проблем.
Не делаю попытки выдавить из себя ободряющую улыбку. Не пытаюсь заговорить о прекрасном будущем, о мечтах, которые никогда не сбудутся. Во мне умирает циник, и всё бы хорошо, только как-то сложно, грустно, и где-то в душе всё сжимается, переворачивается с ног на голову.
— Спасибо тебе, — вдруг говорит Кирилл, и я вдавливаю педаль тормоза. Машина замирает на обочине.
На Кирилла смотреть боюсь, но сидеть спокойно не могу и поворачиваюсь. — Спасибо тебе, Костя, — повторяет он. Глаза его блестят, губы подрагивают в слабой улыбке. Искренней, печальной и совершенно невыносимой. — Спасибо…
Прошибает мгновенно.
Выхожу из салона и захлопываю дверь. Прислонившись к ней, смотрю на унылые пейзажи. Темная зелень далёких лесов, поля с седеющей пшеницей и серые тучи, закрывающие солнце.
— Зачем?
— Хочу сказать Артёму, что он забыл свой телефон, — достаю из кармана мобильник, показываю Косте, а потом снова вижу пропущенный на нём. От тёминой матери. — Блядь!
— Дай ключи, я поведу. Что там?
— Мама Артёма звонила, — подхожу к Косте. — Дай номер Марка, мне надо поговорить с Тёмой.
— Нет.
Костя замолкает, а я смотрю на него.
— Просто дай его номер.
— Нет, я сказал. Не дам.
— Не понял…
Костя отводит глаза, смотрит на бушующий возле нас лес и вздыхает. Я уже знаю, что он хочет сказать мне — понимаю по этому взгляду, по тому, как Костя мертвой хваткой держит меня за запястье — чтобы я не ринулся обратно в лагерь. Тишина, повисшая между нами, — я люблю её, сделаю всё, лишь бы Костя продолжал молчать и не говорил мне, что…
— Он остался в лагере, так? — спрашиваю, стараясь сохранять спокойствие, но сразу ору. — Мы просто бросили его непонятно где, блядь, так получается?!
— Кирилл…
— Иди ты на хуй! Иди ты! Ради своей жопы ты оставил его! А мне собирался сказать?
— Собирался. Сейчас и собирался.
— Только смысл? Артём остался там! А что, если с ним там сделают что-то? Его же обидеть — раз плюнуть!
— Ему ничего не сделают, Кирилл, — тихо говорит он. — Уже ничего.
Я думаю долго, но мысли всё никак не соберутся в кучу. Что значит «уже»? Это значит, что Тёма находится под надежной защитой кого-то? Или ему уже нельзя причинить боль, потому что он…
— Ну ты и пиздабол! Трус несчастный! Я возвращаюсь за ним!
— Никуда ты не пойдешь!
— Заткнись! — кричу на него. — Лучше заткнись, даже не смей! Не говори, блядь, лучше не говори…
— Один из охранников убил Артёма… в газовой камере. Я видел его труп, Кирилл, и соврал, зная, что иначе ты никуда не пойдешь!
Он держит меня за плечи и, пока говорит, слегка потрясывает, как будто я умалишенный какой-то.
— Что значит убил? — шепчу. Это просто злой розыгрыш. — В газовой камере? Артёма? Он убил Артёма?
— Спокойно…
— Я спокоен.
Отворачиваюсь и смотрю на небольшую едва заметную тропу, по которой мы вышли из леса.
Его убили из-за меня. Из-за того, что я позволил ему удрать, что позволил себе лишнего. Как я мог, да еще с Костей…
Да ну, не-е-ет! Это ж шутка, да?
Оборачиваюсь: Костя внимательно следит за мной. Сейчас он такой же хищник, каким был всегда. Он затаился и ждёт, когда я совершу задуманное.
Бросаюсь в лес, Костя — за мной. Догоняет сразу, и я вбиваю ему в челюсть кулак.
— Сука! Я убью тебя!
Он не говорит ни слова, просто сцепляет мои руки и поднимает — ставит на ноги. А я машу руками, отгоняя мысли, дёргаюсь, как больной. Ни за что не поверю, пока сам не увижу! Артём жив, жив!
— Пойдешь туда — тебя убьют, как Тёмку. Выебут, высушат и убьют, — говорит он и отпускает руки. — Ему ты уже ничем не поможешь. Ничем, Кирилл…
Мы не говорим о случившемся: каждый погружен в свои мысли. Кирилл разбит и уничтожен, я — сломан и перекован чёрти как. Жизнь — это что вообще такое? Ах, ну да: я же сам говорил — безвыходных ситуаций не бывает. Но что, если это конец? Мы не найдем выход, потому что пришли к концу, к тому самому, когда не нужно больше думать и решать, нет смысла заморачиваться и жалеть о том, что сделано или не сделано. Мы не в тупике, но на выходе.
Кирилл поворачивается ко мне, подтягивает к себе ноги, чем напоминает мне Артёма, и говорит:
— Нужно заехать в алкогольный. Купим бухла и нажрёмся где-нибудь.
Интонация ровная, даже умиротворенная, но я вижу по глазам — когда мельком смотрю на Кира — он умирает. Не от любви, не от вины, а от того чувства, что нельзя выразить словами. Нельзя, потому что это как ветер, как мерцающая пыль, — воздушно, неосязаемо. Это чувство… Оно потеряно для него. И для меня тоже.
Что он сказал?
— Алкогольный? Без проблем.
Не делаю попытки выдавить из себя ободряющую улыбку. Не пытаюсь заговорить о прекрасном будущем, о мечтах, которые никогда не сбудутся. Во мне умирает циник, и всё бы хорошо, только как-то сложно, грустно, и где-то в душе всё сжимается, переворачивается с ног на голову.
— Спасибо тебе, — вдруг говорит Кирилл, и я вдавливаю педаль тормоза. Машина замирает на обочине.
На Кирилла смотреть боюсь, но сидеть спокойно не могу и поворачиваюсь. — Спасибо тебе, Костя, — повторяет он. Глаза его блестят, губы подрагивают в слабой улыбке. Искренней, печальной и совершенно невыносимой. — Спасибо…
Прошибает мгновенно.
Выхожу из салона и захлопываю дверь. Прислонившись к ней, смотрю на унылые пейзажи. Темная зелень далёких лесов, поля с седеющей пшеницей и серые тучи, закрывающие солнце.
Страница 85 из 86
