Hwyfar

Это подкупало и будило противоречивые желания: рассказать сразу и все или благоразумно держать его подальше от моей деятельности.

Мне не свойственно было так долго колебаться, да и противоречивые желания были скорее в духе даже не Сильена — тот редко успевал дойти до мучительного выбора между двумя противоположными поступками, сразу же поддаваясь малейшим порывам, — а скорее дядюшки Бертрама. Дядя был младшим братом моей матери и к нам захаживал редко, но с появлением на свет Сильена я довольно часто у него гостил, когда сил больше не было терпеть капризы маленького братца. Помнится, для меня было большой неожиданностью узнать, что обычная манера Бертрама держаться холодно и отстраненно мало что имела с действительностью, за собой надежно скрывая его внутренних демонов.

Узнав его поближе, я не уставал поражаться, из скольких противоречий он на самом деле был соткан. Даже спустя века он постоянно метался между дозволенным и запрещенным, должным и желаемым. Его мало что могло по-настоящему увлечь, но если уж такое случалось, то он отдавался этому весь, без остатка, а единожды заполучив, свое он держал крепко. Мать частенько неодобрительно качала головой, сетуя, что даже повзрослев, он был для меня дурной компанией, и как бы он меня не испортил, на что отец лишь усмехался и отвечал, что это невозможно — слишком уж мы были похожи. Я с ним никогда не соглашался, но в такие моменты внутренней борьбы одного с другим невольно вспоминал его слова, и это рождало во мне достаточное количество сомнений, чтобы окончательно сбить меня с толку.

Не желая отвлекаться на странные мысли, я с удвоенным усердием налегал на работу. Я не оставлял надежду найти специалиста по защитным амулетам, но до сих пор мне не слишком-то везло — те, кто себя таковыми считали, на проверку знали едва ли больше моего. Мне ничего не оставалось, как зарыться в книги и пытаться смастерить что-то самому, но у меня ничего не выходило. В лучшем случае такой вот амулет выходил совершенно бесполезным, в худшем — мог грозить рядом не совсем приятных последствий. Сарфф, глядя на мои потуги, только смеялась, что неудавшиеся образцы можно было продавать как приносящие неудачу, а Факунд предлагал подложить парочку таких Флавию. Идея была заманчива, но с ее реализацией стоило повременить — Ойгриг сразу поймет, чьих это рук дело.

Сарфф времени тоже зря не теряла — ее исследования шли полным ходом. Правда, ознакомившись с промежуточными результатами, я впервые по-настоящему понял, как себя чувствовал Ойгриг, когда ему, наконец, стало во всех подробностях известно о моем роде деятельности. Я одновременно был в полнейшем восторге от ее достижений, но вместе с тем в полнейшем же ужасе — если она попадется, ей чертовски не поздоровится. Оставалось лишь уповать на удачу и изворотливость Ойгрига. Мне участвовать во всем этом категорически запретили, и это был первый случай на моей памяти, когда Сарфф с моим давним любовником согласилась безо всяких «но», а та помощь, которую мне все же милостиво разрешили предоставить, была настолько ничтожно мала, что почти не считалась.

Деловые встречи, связанные с Джереми сомнения, беспокойство за Сарфф — все это очень выматывало. Один Факунд радовал — то сплошное безобразие, что он называл своей жизнью, давало отчетливо прочувствовать, что ни к чему в этой жизни нельзя относиться серьезно. И когда идти к Джереми не позволяло что-то подозрительно похожее на совесть, а к Сарфф — мои натянутые струной нервы, я брал шахматную доску и звал его к себе. Шахматы мы не любили оба, и играли мы не в шахматы, а шахматами, каждый раз по разным правилам, и никогда не повторяясь.

Одним поздним вечером я привычно послал зов Факунду, и, вопреки обыкновению расположившись в гостинной, принялся расставлять фигуры. Я слишком вымотался и мало следил за ходом игры, путаясь в сегодняшних правилах, до омерзения похожих на классический вариант, вместо этого предпочтя слушать бесконечный треп моего старого друга. Когда тот замолкал, я лишь задавал какой-то вопрос, побуждая говорить дальше, но сам говорить отказывался. Факунда такой непривычный расклад сбивал с толку, но он благоразумно не стал это комментировать.

— Как Мадок поживает? — чуть запоздало спросил я, когда понял, что пауза стала затягиваться.

— Мадок? — оживился Факунд. — Чудно! Мы с ним играем в карты и наперегонки соблазняем женщин.

На этот раз он не стал рассказывать всю историю; видимо, ему, наконец, надоело вести односторонние монологи.

— И как успехи? — покладисто поинтересовался я.

— Пока ничья, — просиял он, — ему везет с картами, а мне с женщинами.

И тут в гостиную смерчем ворвался Сильен. Сложно было не заметить, насколько тот был зол, но завидев меня, он разозлился еще больше. Он пытался меня буквально испепелить взглядом, судорожно глотал воздух, сжимал и разжимал кулаки, словно не мог определиться, хотел ли он высказаться, или лучше было банально меня ударить разок-другой.