Hwyfar

И об это самое «но» разбились все мои планы, все мое недовольство, даже усталость и та отошла куда-то на второй, а то и третий план. Привычную тишину подменила собой музыка, не похожая ни на что ранее мною слышанное. Издаваемая незнакомым мне инструментом мелодия сперва показалась мне резкой и монотонной, порой напоминая своим звучанием жужжание рассерженной пчелы, но какое-то время спустя я понял, что даже такая, она была полна эмоций и чувств. Неспокойная, тревожная, надрывная, мелодия, казалось, была насквозь пронизана тоской. Но не той, что ассоциировалась со светлой грустью, нет. Скорее она звучала, как разлитое по нотам глухое, бессильное отчаяние. Показавшаяся сперва почти неприятной, музыка, чем больше я вслушивался, прошивала насквозь, заставляя что-то замирать и сжиматься внутри. Игравший явно вкладывал в нее всего себя, всю свою душу.

Обретя способность двигаться, я прокрался вглубь квартиры, не столько видя, куда шел, сколько идя на звук — настолько темно там было. Но, завернув за шкаф и лишь чудом в него не врезавшись, я заметил на временно убранном к стене столике небольшую вазу с несколькими веточками физалиса. Его напоминавшие китайские фонарики коробочки мягко светились теплым оранжевым светом, словно внутри кто-то зажег небольшие огоньки. Они явно были магического происхождения, ведь настоящий огонь наверняка сжег бы эту красоту, но в тот момент меня совсем не интересовала техническая сторона вопроса — кощунственным казалось думать о том, как и почему, словно это могло каким-то образом разрушить очарование момента. Этого света едва хватало, чтобы рассеять темноту, но достаточно, чтобы рассмотреть прислонившегося рядом к стене Арранза.

Он сидел на полу, скрестив ноги в лодыжках, и, казалось, совсем меня не замечал. В руках у него был чем-то похожий на футляр скрипки инструмент — правой он вращал за рукоятку колесо, а пальцы левой перебирали клавиши. Его голова была запрокинута и немного повернута в сторону, глаза полуприкрыты, а на губах застыла обреченно-горькая усталая улыбка. Глядя на него, создавалось впечатление, что он в мыслях своих находился где-то не здесь, где-то далеко отсюда, в тех давних, позабытых легендах о безвозвратно ушедших временах, о каких теперь можно было услышать лишь в его переменившейся мелодии. Ни одна сирена, как бы ни был сладок ее голос, не смогла бы сейчас заставить меня сдвинуться с места.

Больше не было никаких масок и условностей, лишь вековая печаль и налет угасших сожалений, и пусть в его музыке не оставалось места надежде, она все же причудливым образом угадывалась где-то между нот. Это не была исповедь сломленного существа, нет. Это было одновременно откровение и очищение, и это было прекрасно. Пусть Арранз мог вообще не догадываться о моем присутствии, будучи слишком сосредоточенным на той буре, охватившей его душу, я не мог не испытывать нечто похожее на трепет от простой возможности видеть его таким, иметь возможность почувствовать то, что обычно сокрыто им за семью замками; хоть чуточку лучше, наконец, понять его, после стольких-то тщетных попыток. Я смотрел на него, словно зачарованный, любовался причудливой игрой света от импровизированных фонариков на его лице и не мог наглядеться. Чарующе. Хрупко. Волшебно. Я с пугающей ясностью осознал, что пропал.

Словно почувствовав, наконец, чужое присутствие, Арранз вдруг напрягся и посмотрел прямо на меня, резко прекратив играть. У него ушло несколько секунд на то, чтобы сообразить, кто перед ним, и к моему облегчению, он ощутимо расслабился, когда понял, что это был всего лишь я.

— Джерри, — не то вопрос, не то утверждение.

Голос Арранза был таким же уставшим, как и его улыбка мгновениями ранее, но я и подумать не мог, каким облегчением для меня будет услышать в его звучании привычные глубокие, бархатистые нотки. Подойдя немного ближе, я смог рассмотреть в тусклом свете его глаза, втайне радуясь, что и они вернули прежний оттенок, а вся чернота исчезла без остатка. Спору нет, сегодняшний его образ внушал трепет и восторг, но все же именно этого контраста мне, пожалуй, не хватало, чтобы понять, как же сильно я скучал бы по привычным, незаметно ставшим родными, чертам лица, будь сегодняшние изменения в его внешности постоянны. Только теперь я позволил себе выдохнуть и поверить, что все закончилось — мир снова стал прежним.

Я искренне надеялся, что Арранз не заметит причудливой смеси из радости, облегчения и, если все же признаться в этом самому себе, толики нежности и восхищения в моем взгляде. Как я мог быть настолько слеп? Как долго я лгал себе, думая, что не понимал истинную природу своих к нему чувств? В одном я все же был верен себе — неудачней момента, чтобы осознать, что же именно заставляло меня возвращаться к нему снова и снова, даже придумать сложно.

— Как ты? — неловко спросил я, когда пауза стала неприлично затягиваться. Стоило сменить тему до того, как мне в голову придет «гениальная» идея поделиться своим прозрением.