Отправление задерживается

Может быть хватит клинической. Или она что-то придумает, как использовать кровь единорога, например. Ты только сообщи ей, что Одиссей застрял на полпути к Итаке и ждёт недостающий багаж.

— Стой, так ты действительно сам?!

— Не совсем, просто поторопил события. Неохота было бороться за каждый вздох на глазах у Джинни и детей…

— Паразит этот ещё как-то влияет на жизнь?

— Влияние не больше чем от расстройства при мелкой неудаче. Как бы ни хотелось, но не будем сваливать наши неприятности и неидеальность жизни на бессильные вредить жалкие тени былого злодейства. Принуждение не создаёт чувств, может лишь усилить существующие…

— Не будем… Ты не просишь меня о помощи?

— Пусть ты тоже заинтересованное лицо, но нет. С тебя хватит. Это не твой бой. Луна с Асторией сделают всё возможное.

— А если не удастся собрать их?

— Буду ждать. Сначала тебя… Только ты сама не торопись, пожалуйста. Провожу, куда ты сама выберешь, чую, есть у меня такое право. Потом буду дежурить до появления последнего куска. Тысячу или миллион лет — мне тут без разницы. Мне же предсказано, что необходимо приложить собственные руки, а не чью-то помощь, чтобы его смерть стала окончательной. Лично отправлю куда ему положено. Если надо — сам с ним пойду.

Гарри замолчал и стал смотреть, как ей показалось, куда-то сквозь неё в неведомую даль. Гермиона поняла, что всё. Разговор окончен.

На неё навалилось изнеможение. Они разговаривают больше суток, и разговор подошёл к логическому концу. Только магия позволяла не поддаваться усталости, но организм всё сильнее заявлял, что надо прекращать истязать себя бесполезными воспоминаниями, живой — жить дальше, а мёртвому — возвращаться на самому себе назначенную вахту.

Глава 7. Вместо эпилога

Тело просило отдыха, тяжёлая голова в любой момент была готова прислониться к любой поверхности и отключиться. Только беспокойство растревоженной души мешало Гермионе сказать «Прощай» и заснуть мёртвым сном.

Сквозь заволакивающую сознание пелену переутомления она почувствовала, что Гарри опять смотрит на неё. Под этим взглядом в груди возник мешающий дышать комок, а тело загорелось в лихорадке.

Великие знатоки человеческих душ прочли бы многое в его глазах, но ей чудилось там… Требование? Нет. Просьба? Может быть. Или мольба? Всё же нет. Скорее зов к ней. Но что она может сделать для него? Или для себя?

— Ты — всё?

Лёгкий кивок.

— Я? Сама?

Гарри прикрыл веки на секунду и продолжил смотреть ей в глаза.

Годы в волшебном мире уже не висели в душе тяжким грузом, а превращались в обычную память о прошлом, без шлейфа вины, стыда и страданий. Правильно Гарри сказал про совесть узника. Она не ожидала такого накала чувств, казалось бы давно истлевших под пластами другого прошлого, без Гарри. То, что отринула память, выдавило из себя сердце, сгорело в душе и должно было исчезнуть навсегда, не забыли губы, привыкшие за долгие годы в прошлом повторять одно и то же. Теперь они сами, помимо воли, отрицая всё давно решённое и утверждённое самой её сутью, игнорируя убеждения, прошептали:

— Я люблю тебя…

И в полный голос:

— Я люблю тебя, Гарри…

Слёзы дождём — нет, фонтаном — брызнули из глаз. Не в силах совладать с охватившими её то ли проснувшимися, то ли заново рождёнными эмоциями, она, забыв обо всём, бросилась на грудь Гарри, ткнулась лицом в грубую материю и совершенно неожиданно ощутила, как её обнимают крепкие мужские руки.

— Я ещё в Хогвартсе хотел тебе сказать. Ты — великая волшебница, Гермиона.

— Ты! Дышишь! Сердце бьётся, даже пахнешь… Всё остальное тоже работает? О-о-о, главное в норме, и ещё в какой! Я хочу! Здесь! Сейчас!

— Торопыга. Успеешь, теперь всё успеешь…

— Как же снять? Накручено… М-м-м… Вот. А-а-ах… Ты там больше стал.

— Или у тебя усохло и мхом заросло от долгого простоя.

— Охальник. Ох… Ещё… Сильнее… Глубже… Ещё… О-ох… А-а-а!

И едва очнувшись от восторга наслаждения:

— Но как!

— Жизнь, слёзы, любовь. Кто знает…

— Ты знал. Как Дамблдор. Всё, и заранее. Камень отдал…

— Надеялся, но чувствовать за тебя не мог. Даже намекнуть впрямую. Поспособствовать и надеяться. Могло сорваться в любой момент. Я не могу и не имею права захотеть вместо тебя чего-то больше жизни, заменить прямым приказом порыв твоей души, стремление исправить несправедливость.

— Так ты поэтому всё так подробно?

— Не мог же я точно знать, что сработает — нежность, грубость, жалость, понимание. Или возбуждение от грубой пошлости. Но точно не ложь и не утаивание. И сработает ли вообще. Никому ещё не удавалось, даже создателю камня.

— Он пытался магией возвыситься над смертью.

— А если дарить жизнь может только женщина? Особая женщина…