Луна Лавгуд и коллекция мозгошмыгов

Я права? — неожиданно сказала она.

Отстой.

Драко готов был разбить голову об стену. Почему он решил, что самый умный? Почему ни разу ему не пришло в голову, где Гермиону Грейнджер называют «самой умной ведьмой своего поколения»? Конечно, она просчитала его действия, как арифмантическое уравнение. И конечно, не внесла в условия его чувства и эмоции.

Спустя несколько секунд тишины Грейнджер тихо и как-то грустно повторила:

— Я права.

Драко сжал зубы. Он понимал, что, если не сумеет переубедить ее сейчас, потеряет все, чего сумел достичь за несколько месяцев.

— Нет, — сказал он коротко, а потом поднял ладонь вверх, призывая Грейнджер дать ему возможность сказать. — Правильный ответ на твой вопрос будет отрицательным. Вообще, изначально именно ты планировала меня использовать, чтобы привлечь внимание своего рыжего идио… друга. Я тоже решил получить свою выгоду. И, да, Грейнджер, моя выгода в этом случае — восстановленная репутация. Я достаточно трепетно отношусь к своей фамилии. Но скажи, положа руку на сердце, ты все еще хочешь вернуть рыжего, заставив его ревновать?

Тихое «нет» было почти беззвучным, но Драко сумел его расслышать и продолжил:

— Мне тоже уже плевать на репутацию. Ты мне нравишься, Грейнджер. Хотя я и желал бы, чтобы ты носила фамилию Малфой, я готов поступиться восстановлением семейной гордости и положения в обществе. Ты важнее.

Договорив, Драко отвел глаза в сторону. Слова, которые он как-то придумал, чтобы убедить эту девушку в искренности своих чувств, тогда еще совершенно надуманных, оказались правдивыми. Фантазии о том, как он гордо вышагивает по коридорам Министерства Магии, а волшебники раскланиваются с ним, показались вдруг несущественными и глупыми, зато те, в которых в столовую Малфой-мэнора вбегал мальчишка со светлыми кудрявыми волосами, стали в сотни раз дороже.

К сожалению, он не знал, как еще объяснить это Грейнджер. Тогда, когда его однокурсники вовсю постигали науку страсти с однокурсницами из не слишком строгих семей, он думал об убийстве Дамблдора, а позже и о собственной смерти. Когда в прошлом году озверевшие от крови Крэбб, Гойл, Нотт и многие другие развлекались с грязновкровками и полукровками, он мог думать только о том, каково приходится его матери в одном доме с Ублюдком. Единственный визит в бордель, организованный отцом летом после пятого курса, запомнился скорее собственной неуклюжестью. Пара поцелуев с Пэнси тоже за опыт не слишком-то сходили. Ему еще ни разу не приходилось добиваться девушки, настаивать на своем и признаваться в чувствах.

Грейнджер молчала долго, но по ее лицу нельзя было прочесть ни единой мысли.

— Ты ведь не забыл, что я грязнокровка? — спросила она после паузы, которая Драко показалась вечностью.

При этом слове он поморщился.

— Ничуть. Но волшебники будут идиотами, если не забудут об этом сейчас, после такого геноцида, — сказал он.

Грейнджер хихикнула, причем Драко отметил, что этот, казалось бы, легкомысленный звук ей удивительным образом идет.

— У тебя во всем есть расчет, верно?

— Я же коварный слизеринец, — пожал Драко плечами.

— А я вроде бы бесстрашная гриффиндорка, — немного не в тему заявила Грейнджер, а потом в несколько шагов преодолела разделявшее их пространство и поцеловала его.

Драко обнял девушку, прижимая к себе. На расчеты и планы действительно было плевать.

Мозгошмыг третий. Искренние чувства

Когда Гарри вошел в спальню мальчиков, Рон очень обрадовался. В последнее время застать друга одного было почти невозможно, а поговорить очень хотелось.

— Гарри! — позвал он, и друг, не отрывая взгляда от «Карты Мародеров», помахал ему рукой. — За кем следишь?

— Будешь смеяться, но за Малфоем.

Рон действительно рассмеялся:

— И в чем ты его подозреваешь теперь?

Гарри помолчал несколько минут, потом свернул карту, набрал побольше воздуха в грудь и сказал на одном дыхании:

— Кажется, он теперь встречается с Гермионой.

Рон икнул. Представить себе слизеринского хорька, обнимающего и (фу, какая гадость!) целующего Гермиону было невозможно.

— А ты спокойно реагируешь, — заметил Гарри. Рон вздохнул. Вот, хотел поговорить с другом — теперь мучайся.

— Ну, — протянул он, — если честно, мы никогда с ней не были бы хорошей парой. Понимаешь, я чувствую себя рядом с ней полным идиотом.

— Дружище, мы оба себя чувствуем рядом с Гермионой полными идиотами. Причем с первого курса, не замечал? — сообщил Гарри, заваливаясь на кровать Рона. Хотя он сейчас и ночевал в отдельной комнате, в спальню мальчиков заходил часто.

— Это, конечно, так, — согласился Рон и попытался объяснить свои мысли. — Но одно дело, когда ты чувствуешь себя идиотом с лучшим другом, а другое — с девушкой. Она же, если разозлится, в настоящую мегеру превращается.