Околоквиддич

Но однажды я понял. Кто я такой, чтобы заставлять тебя любить себя? Почему ты непременно должна была проникнуться ко мне симпатией? Чем я лучше Финиста? Что я сделал, кроме дерьма? Поэтому будь с тем, кого ты ждала, кого любишь, только не надо при этом пытаться со мной дружить, — Пако с шумом выдохнул. — Я уехал из Лондона навсегда, я только-только начал приходить в себя, и тут ты снова врываешься в мой мир, как будто у тебя есть на это моральное право! — воскликнул он, и его голос на фоне общей тишины показался неестественно громким. — Как прошла твоя помолвка в Дурмстранге? Весело было, только отсутствие хорошего друга Пако омрачало твое настроение? — в его голосе послышались жесткие нотки. — Я так не могу. Я могу уйти, сбежать на другой континент, оставить вас в покое, никогда больше тебя не видеть — поверь, я справлюсь, это не так трудно, как кажется. Но улыбаться на вашей свадьбе я не буду. Так что советую тебе убраться из моей жизни куда подальше, пока я окончательно не испортил с тобой отношения, Станимира Крам!

— Тебе не приходят спортивные газеты из Европы? — Станимира посмотрела на Пако исподлобья.

— Конечно, приходят, — раздраженно ответил он. — Но я ничего не читаю с тех пор, как уехал.

— А письма? Тебе пишет еще кто-то, кроме меня?

— Родители приложили записку к посылке с порталом, — неохотно произнес Пако. — Что-то вроде «приезжай срочно и прекрати вести себя, как баран». Как же, приеду я. И еще…

— Николас Варальо?

— Откуда ты его знаешь? Чертов Николас шляется неизвестно где, пропустил уже две тренировки. Неужели он считает, что капитану позволено все?! Как же, Николас написал мне письмо с оправданиями!

— Ты его читал?

— Еще нет.

— Стоило бы прочитать! — глаза Станимиры сверкнули гневом. — Хотя бы по диагонали!

Пако неохотно вытащил из заднего кармана джинсов смятый конверт и, чертыхаясь, разорвал его. Было темно, и пришлось подсвечивать себе палочкой. По мере прочтения выражение его лица менялось. Станимира напряженно следила за тем, как глаза Пако бегают по строчкам.

— Портал в Дурмстранг — это на суд? — спросил он наконец глухо. — Это… не помолвка была… Ты не выходишь замуж за Фалькона?

— Как видишь, — холодно бросила Станимира. — Иногда полезно быть в курсе всего.

— Ты, что, писала мне, когда убежала с этого приема?

— Я напилась.

— Стоило думать! Поэтому конверт был с гербом Фальконов… Вот я дурак! — и Пако вытер лицо ладонями и неожиданно громко рассмеялся. Смех ему, определенно, достался от отца — заразительный, раскатистый, и, глядя, как он смеется, Станимира тоже не смогла сдержать улыбки.

В этот момент пришла очередная волна, которая оказалась такой сильной, что, поскользнувшись на гладких камнях, Стани едва удержалась на ногах.

— Черт, — она вцепилась в протянутую руку Пако, — что ты здесь делаешь в одиночестве? Медитируешь?

— Вроде того, — пробормотал Пако, крепко обняв ее и погладив пальцами спутавшиеся волосы. — Прости, я все не так понял.

Она почему-то только заметила, что он намного выше — больше, чем на голову. У Пако были горячие руки — казалось, он вообще никогда не мерз. И стало очень приятно, когда он уткнулся колючей щекой ей в шею — лицо у него тоже было горячее.

— О чем было первое письмо? — спросил он тихо.

— О квиддиче, — когда шею обжег поцелуй, Станимира замерла, как вкопанная. Сердце забилось часто-часто. — Мы играли с «Манчестер Брумс»…

— Лицо до сих пор в ссадинах, — Пако мягко поцеловал ее в губы.

— И у тебя.

Дальше разговаривать было бессмысленно, поцелуй становился все более требовательным — казалось, Пако ждал очень долго и сейчас хотел взять все, что ему полагается. Целоваться с ним, проводить рукой по густым темным волосам, обнимать его, как кого-то родного и знакомого, было странно. Да и вообще, во всем этом — и в суде, и в поездке в Буэнос-Айрес, о которой никто ничего не знал, и в неожиданном признании Уизли таилось что-то запретное, необычное, но при этом до боли искреннее, и хотелось идти до конца и ни о чем не думать — ни о завтрашней тренировке, ни о неизбежном скандале с отцом, ни о балканских газетчиках, которые уже успели полить ее дерьмом. То, как Пако улыбался, когда она целовала заживающую царапину на его щеке, как сжимал ее пальцы, словно боялся их отпустить, как говорил какие-то ничего не значащие глупости, как шептал какое-то крепкое испанское ругательство, когда набегала волна, — все это было таким настоящим, что хотелось кричать. Мир вокруг стал таким четким, словно это была фотография, которой прибавили резкость, и все стало видно в малейших деталях.

— Ой.

Очередная волна замочила джинсы до щиколотки, и Станимира задрожала от холода.

— Давай-как выбираться отсюда, — хотя в этом не было никакой необходимости, Пако помог ей забраться на метлу.