Околоквиддич

Когда вокруг тебя столько людей, ты почти не страдаешь. Ты должен плакать, когда нужно, и говорить правильные вещи. Особенно ты не должен говорить, стоя перед всеми этими людьми, что ненавидишь Джеймса.

А я ненавидел Джеймса.

Я мог жечь этой ненавистью города.

Потому что только члены моей семьи знали, что виноват во всем Джеймс, только он, исключительно он. Самый умный, самый талантливый, самый… неосторожный.

Джеймс интересовался языком змей, это все знали. Он писал заклинания на языке змей — опасные, черные заклинания, и даже когда они однажды в моем детстве привели к необратимым последствиям, он не бросил.

Отец с матерью запретили ему даже думать об этом. Но что можно запретить человеку, который мог колдовать без палочки и создавал колдовство из воздуха?

Ему было семнадцать. Он доигрался — и наш дом в Годриковой впадине наполнили кишащие твари. Отец вывел меня, маму и Лили. И вернулся за этим ублюдком, который все устроил.

Мама не смогла с этим жить. Она разом почернела, состарилась, иссохла. Она не могла на меня смотреть, потому что говорила, будто я похож на отца. Первое время за ней ходила Мариса — она единственная из женщин семьи Уизли была в уме. Бабушка все время причитала, Флер заламывала руки, у Гермионы случился нервный срыв. А Мариса ходила за моей мамой. Каждый день, запираясь в своей комнате в новой квартире в Челси — такой дорогой и такой пустой, я слушал, как мать сначала поносила Марису всякими ужасными словами («Твой муж не умер! — кричала она. — Тебе никогда меня не понять!»), а потом рыдала у нее на руках.

У меня начались истерики, и в школу я больше ездить не мог. Мама не желала жить в Англии, и близнецы купили ей небольшой домик в Провансе. Она хотела взять меня с собой, но врачи запретили — я слишком сильно бередил ее воспоминания.

Я остался в Сорванной Башне, но с каждым днем мне становилось хуже. Приходящие каждый день врачи просили меня рисовать и придумывать новый мир, где я буду счастлив. Я придумывал. Там у меня были друзья. Я был не хлюпиком Альбусом, я был крутым. Я умел драться. Мой отец был жив — просто я не мог его видеть. Джеймса не существовало. Однажды я подумал, что было бы здорово, если бы вместо отца умерла мать — отец бы взял себя в руки. Он бы воспитывал бы меня, а не кидался с воплями: «Как ты на нее похож». Можете считать меня совсем больным, но так было проще.

Врачи говорили, я должен прожить свою новую, придуманную жизнь — тогда мое выздоровление гарантировано. Они задавались вопросом — почему мой рассудок так сильно отреагировал на печальные события? Нет, я и до этого, конечно, был известным психом, но все-таки, все-таки… Ответ знал только Хьюго. Однажды, сидя со мной в кабинете математики школы в Хэкни, он спросил:

Ты не думаешь, что прощания нужны нам?

Я так и не попрощался с отцом и с Джеймсом, я не мог их отпустить, я не верил, что их больше нет со мной. Я придумывал.

Но сейчас, стоя у могилы на кладбище Кенсал-Грин, я пытаюсь прощаться.

— Что со мной было после того матча, Великобритания — Украина? — спрашиваю я тихо.

Идет дождь, и земля быстро становится мокрой и вязкой.

— Тебя нашли под трибунами без сознания и тут же доставили в Мунго, — Хьюго треплет меня по плечу. — Ты сбегал оттуда несколько раз, но всегда возвращался. Один раз тебя обнаружили на мосту Миллениум в бессознательном состоянии. Около твоей палаты усилили охрану, но кто же знал, что доктор Иржи Чаянек отдаст тебе летучий порох.

— Его осудят? — я испуганно посмотрел на Хьюго.

— Нет, — он улыбается. — Получается, ты спас жизнь Финисту Фалькону. Аделина убежала, испугавшись твоего появления. А увиденное помогло тебе снова начать отличать явь от вымысла.

— Хьюго, — я замялся. — Все это время мне казалось, что я жил у одного парня, Скорпиуса. У сына Драко Малфоя… Мы были фанатами «Пушек Педдл», мы ходили на каждый матч. Я помню…

Хьюго молча берет меня за руку и подводит к неприметному надгробию неподалеку. «Драко Малфой», — выведено на каменном памятнике с ангелом.

— Понимаешь, Ал, у Драко не могло быть сына. Драко умер через год после Победы.

— Понимаю, — грустно ответил я. — А как же «Пушки Педдл»?

— Я знал, что ты об этом спросишь, — Хьюго расстегнул мантию и вытащил из внутреннего кармана сложенную пополам газету.

Это был обычный выпуск «Спортивного Пророка». — Ей полтора года, — с сомнением заметил я, но Хьюго кивнул: читай. — Пушки Педдл«отыграли свой последний матч в английском чемпионате, — прошептал я. — Игра с» Уимбурнскими Осами«прошла на домашнем стадионе» Пушек«в Хэмстед-Хит. Хозяева выиграли со счетом 200-40.» Пушки Педдл«прекращают свое существование из-за отказа генерального спонсора, банка» Гринготтс«, финансировать команду.» Пушки«были основаны в 1753 году.