Околоквиддич

— Станимира Крам играет в «Уимбурнских Осах», — пояснила Элигия, — Ну что, ты расскажешь нам про свою команду?

В сердце Станимиры стало тепло и хорошо: команда — это лучшее, что у нее было и есть. Они стали почти родственниками. Ей так нравилось дружить со всеми и тусоваться после матчей, и ходить друг к другу в гости, и вместе переживать победы и поражения.

— Я безумно благодарна «Осам» за ту тепло и любовь, что они мне дали, — сказала она как можно громче. — Мы друг за друга горой.

— Правда? — бровь-ниточка Элигии притворно изогнулась. — Неужели милая Станимира не расскажет никаких интересных сплетен? Ну же, мы ждем.

— Да у нас как-то без сплетен обходится, — сказала она уже менее уверенно.

Боже, если бы здесь была Мариса. Но Станимира сама попросила тренера Уизли не беспокоится… Что же теперь делать?

— Она ангел! — воскликнула Элигия. — А я, например, слышала, что у вас там настоящий разврат, — и она рассмеялась, словно слово «разврат» было забавным.

— Какой разврат? — то ли игристое вино, то ли дурацкие замечания организатора приема вывели Станимиру из себя. — На прошлой тренировке у Мюррея сползли треники, и я видела его боксеры. Если это развратно, то да — у нас разврат.

В толпе она поймала взгляд Стойковича: нет, сербскому ловцу не нравилось, что она говорила.

— О, сейчас поясню, — Элигия улыбнулась, — у них там есть турок, — и при слове «турок» ее мышиное личико скривилось. — У него две жены. Наверное, тебе с ним даже здороваться противно, милая! Просто ужасно играть в одном клубе с двоеженцем.

— Нет-нет, — Станимира замотала головой. — Ибрагим не двоеженец. Он спас свою вторую жену от смерти, потому что у нее умер первый муж, и она тоже должна была умереть, — горячо произнесла она и посмотрела на гостей. Она надеялась увидеть радостное изумление, но не видела ничего, кроме идеально красивых лиц, которые исказил инстинктивный, почти утробный ужас.

— И тебе не кажется, что турки ужасны, раз заживо погребают своих женщин?

На этот вопрос Станимира ответа дать не могла: мимолетный флёр игристого растворился, уверенность пропала, а ее место заняла паника: что делать? Что говорить? Милан Стойкович смотрел на нее, не моргая. К горлу подкатил комок, и Станимира осознала, что все-таки пьяна. Быть пьяной и глупой посреди огромного зала было ужасно, но еще ужасней было осознавать, что на кону — сборная Сербии.

«Жуткая традиция, как хорошо, что она миновала нас. Давайте выпьем за всех чудесных женщин на этом приеме», — шептал внутренний голос правильный, безопасный ответ. Рука машинально подняла бокал с шампанским.

Мариса сказала: будь аккуратней. Но Мариса также всегда говорила, что не бывает полуправды и полулжи, что есть добро, а есть зло, и между добром и нейтралитетом всегда надо выбирать первое.

— Я не позволю никому говорить гадости про моего друга Ибрагима Озила, — голос дрожал. — Ибрагим не ужасен. Он прекрасный семьянин и честный человек. Он спас женщину от смерти. Он каждый раз подставляется на поле, спасая меня.

— Турки же вторглись на Балканы, — вяло запротестовала Элигия.

— Ибрагим Озил не вторгался на Балканы, — отрезала Станимира.

— Но ведь вторгались его предки…

— Ах, я забыла, — Крам посмотрела на нарядных гостей приема, — здесь же всех волнует кровь и гены. Здесь же у всех великолепные предки! Мы собрались здесь обсудить предков Озила или что?

— Не совсем, — глухо произнесла Элегия, и Крам внезапно поняла, что все это время, пока она толкала свою пламенную речь, организатор приема пыталась заставить оркестр замолчать.

Но торжественный мотив все-таки заиграл на весь белый зал. Около сцены на одном колене стоял Финист Фалькон. Соболиная шапка, торжественная мантия со множеством орденов, военные сапоги. По бокам — два друга из Дурмстранга.

— Станимира Крам, — произнес он дрожащим голосом. — Ты всегда была рядом со мной, но я был слеп. Я сбился с пути, но ты направила меня. И свет твоей любви привел меня домой. Здесь, в присутствии свидетелей, я признаюсь тебе в любви и хочу, чтобы ты стала моей женой.

Оркестр замолчал, и повисло напряженное молчание. Станимира стояла, не шевелясь, и считала секунды. Она посмотрела на Финиста, и они встретились глазами. Ее друг, такой благородный, такой честный, такой хороший — почти святой — смотрел на нее исподлобья. Она подумала, что встать на колено перед огромным количеством человек требует огромного мужества, и почему-то за него испугалась.

— Финист, — она не сразу поняла, что действие заклятья кончилось, и ее голос больше не звучит на весь зал, — Финист, зачем тебе это? — Финист молчал: читал по губам. — Мой хороший, — тело Станимиры содрогнулось от рыданий, и слезы полились по лицу ручьем, — не иди у них на поводу. Не нужно.

— Но… — Финист схватил ртом воздух.