Что обещаем мы

Каждый раз, когда я срываюсь на какого-нибудь студента, я слышу твой голос, который отчитывает меня. Каждую ночь в течение этого года я не мог заснуть, потому что думал, что ты презираешь меня, и я это заслужил, — он ненадолго замолчал. — Я не могу вернуть тебе то, чего лишил тебя, поэтому отдал себя в твои руки, — еще одна короткая пауза, — хотя думал, что больше никогда этого не сделаю.

«Потому что он уже сделал это однажды, так ведь?»

«Он ненавидит чувствовать себя бессильным».

— Я не Волдеморт, и ты это знаешь, — возразила она, и большая волна возмущения схлестнулась с сочувствием.

— Да, — напряженно ответил он. — Но мне также известно, что, возможно, ты будешь склонна отомстить за себя.

«Ох, Северус»…

Она отвела несколько чернильно-черных прядей от его глаз.

— Почему я так тебе нужна?

— Потому, невыносимая ты ведьма, — сказал он и, схватив ее руку, прижал к своей груди, где бешено билось сердце, — что по необъяснимой причине я люблю тебя.

— И это твой единственный мотив? Не потому, что перепихнуться со мной — легко и просто?

— Моя дорогая леди Насмешница, вы самая тяжелая и сложная женщина, которую я когда-либо знал.

У Гермионы вырвался смешок, но она тут же нахмурилась.

— С тобой очень трудно, но, тем не менее, интересно. Ты невыносимая, умная, способная на сострадание женщина, — добавил он, — и рядом с тобой мне хочется стать лучше.

Гермиона выдохнула, чувствуя, как сжалось сердце.

— Правды ради замечу, что, вероятнее всего, я не стану лучше, — сухо продолжил он. — И думаю, стоит так же отметить, что я едва ли когда-нибудь стану милым.

— Вздумай ты вести себя мило, я бы тебя не узнала, — шмыгнув носом, слабо пошутила она. — Но ты, конечно, понимаешь, что мне тяжело поверить, что, кроме любви, тебе ничего от меня не нужно. Я всегда была для тебя марионеткой, ты всегда дергал за ниточки — даже тогда, когда перестал требовать причитающееся тебе или в тот вечер, когда пригласил меня на ужин…

— Но я ведь прислушивался к тебе. Что еще я мог сделать? Как еще я мог показать, что хотел, — он сглотнул, — хотел того, что невозможно получить по этим чертовым договорам.

— Ты мог бы сказать мне правду.

— Когда я это сделал, — холодно ответил он, принимая сидячее положение, — ты убежала. Поэтому удивительно ли, что я оттягивал этот момент до тех пор, пока у меня уже не осталось выбора?

— А еще ты говорил, что все люди порочны, поэтому удивительно ли, что, обжегшись на молоке, я теперь дую на воду?

— Гермиона, — неловко начал он.

— И меня не волнует, что ты говорил: моего согласия у тебя не было. Ты мог бы просто заключить со мной сделку, но нет. То, что это не противоречило закону, вовсе не значит, что это было честно. Ты прав насчет зелий, и я сделаю все, чтобы исправить то, что сама же и наворотила, но ты был абсолютно не прав насчет секса.

— В конце концов, я и сам пришел к этому мнению, — сдавленно прошептал он в ответ. — Гермиона…

— Ты знаешь, а ведь я подумала, что ты выследил меня, чтобы шантажировать, — снова перебила она. — Когда ты протянул мне этот договор, я думала, что это я должна подписать его.

Он с шумом втянул воздух, широко раскрыв глаза. Когда он заговорил, его голос был гораздо более резким, чем ей когда-либо доводилось слышать.

— Кажется, я причинил тебе куда больше вреда, чем даже мог подумать.

— Но… Но ты ведь не собирался…

— Нет, — ответил он. — Не имел ни малейшего понятия, чем ты тут занимаешься до тех пор, пока не появился здесь. И мне никогда — никогда — не приходила в голову мысль использовать это против тебя.

— Тогда что ты имеешь в виду под «больше вреда»?

Он ухватил своенравный локон, предательски выбившийся из прически Гермионы и заправил его ей за ухо, проводя пальцами по щеке девушки.

— Я научил тебя видеть недобрые намерения во всем, и ты выучила мои уроки назубок. Может быть, когда ты только пришла ко мне, ты была немного слишком доверчивой, но есть проступки куда как хуже, и мне невыносима мысль, что я приговорил тебя к жизни, полной бесконечных подозрений и цинизма. Тебе стоило бы быть немного наивной.

— Девяностый, — пробормотала Гермиона, чувствуя, что лучше выкинуть его отсюда поскорее, прежде чем она пообещает ему что-то, о чем потом пожалеет. — Это девяностый урок.

— Нет, — ответил он, чуть-чуть приподняв уголок губ. — Это первый урок, которому ты научила меня. Мне просто потребовалось время, чтобы твердо его усвоить. — Северус прикрыл глаза, как будто готовясь к чему-то трудному, и добавил тихо: — Прости меня… пожалуйста. Пожалуйста.

— Не могу. — Гермиона видела, как Северус будто напрягся. Она поднялась и отвернулась. — Это ненормально. В этом есть что-то нездоровое. Я даже не могу с родителями поделиться, рассказать им о том, что произошло.