Что обещаем мы

— Ну да, разумеется, это в первую очередь. Ты был совершенно прав тогда. Я не могу заниматься этим в одиночку, на свой страх и риск, ставя под удар всех. Думаю, мне стоит изучить процесс одобрения. Я много читала об изменениях магического законодательства, когда пыталась освободить домашних эльфов, но это будет чуть-чуть потруднее…

— Вовсе нет, — сказал он, выпрямляясь в полный рост и глядя на Гермиону поверх своего крючковатого носа. — Это просто сама простота. Тебе всего-то и придется, что изменить правила, по которым магглорожденные не допускаются в Уизенгамот, не говоря уже о том, что туда не допускаются те, кому меньше шестидесяти. Сделай так, чтобы тебя назначили, и тогда ты сможешь выдвигать свои предложения. Убеди хотя бы половину чрезвычайно консервативных членов Уизенгамота, что твоя сумасшедшая авантюра — на самом деле хорошая идея. А затем представь официальный проект, надеясь, разумеется, что министр его подпишет, а не вытащит палочку и не разнесет в пух и прах.

— Думаю, мне, в таком случае, нужно просто баллотироваться в министры, — ответила Гермиона, широко улыбаясь. — Если мне, так или иначе, придется убеждать Уизенгамот, я могу сделать это с позиции силы и власти.

Северус уставился на нее, не сводя глаз.

— И это займет меня на пару месяцев, — мягко добавила она, направляясь к лестнице.

— Ну нет, — угрожающе пробормотал он, ловя ее запястье и резко поворачивая ее к себе. — Ты никуда не пойдешь.

— Северус…

— Начинай свою кампанию сегодня после обеда, если тебе так хочется, но есть одна более… насущная трудность, которой ты должна уделить внимание. И немедленно.

— Вот же паршивец, — поддразнила его Гермиона, обнимая за шею. — Тебя всегда заводили ссоры.

— А почему, ты думаешь, я на тебе женился? — проворчал Северус в ответ, увлекая женщину к столу в лаборатории и склоняя лицо к ее лицу.

— Мммфффф… Мммфффф…

— Хотя мне бы хотелось, чтобы ты перестала спорить, когда я пытаюсь тебя поцеловать, — добавил Северус, отпуская ее.

— Лягушачьи мозги!

— А, да, конечно! — фыркнул он, сметая ингредиенты в коробки, и всего за десять секунд отправил бутылочки в кладовую и наложил очищающее заклинание на стол.

Символически запротестовав, Гермиона все же позволила усадить себя на столешницу.

— Наверху есть отличная удобная кровать, ты же знаешь.

— Слишком далеко, — ответил Северус и хищно улыбнулся, задирая ее юбку.

— Да что же… — но именно этот момент он выбрал для того, чтобы склониться над шеей Гермионы и проникнуть пальцами за преграду ее трусиков, и у женщины тут же пропало желание протестовать. — Ладно, я… принимаю твои доводы.

Она неуклюже нащупала пуговицы на его брюках, чтобы ему самому не пришлось отвлекаться оттого, что он делал — ну право слово, чем молния не угодила? — а затем пальцами ног стянула с него и брюки, и трусы.

Северус обхватил Гермиону рукой, пока она лихорадочно расстегивала его рубашку. И как только ее ладони коснулись его кожи, Северус порывисто прошептал:

— Я никогда, никогда не буду воспринимать твою готовность быть со мной как должное.

«Ох, Северус»…

Разумеется, Гермиона не могла забыть, но она простила его — прощала все полнее с каждым годом. Тот, кто любит, не замечает невзгод — или переживает их. Возможно, в этом все дело: Гермиона давно смирилась с тем, что он совершил, принимая во внимание то, что он прилагал все усилия, чтобы исправить содеянное.

И теперь, когда он провоцировал ее заняться сексом, она чувствовала всплеск желания и вместе с тем острую радость оттого, что они дошли до этой точки, точки, где она чувствовала только удовольствие, а он чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы снова проявлять инициативу. Только через два года после того, как Гермиона вернулась к Северусу, и когда она уже привыкла всегда делать первый шаг, он осмелился сам попросить ее о близости.

Иногда Гермиона гадала, что было бы, если бы они сближались постепенно, естественно, если бы в постель их привело взаимное притяжение, а не его желание подчинить ее. Любила бы она его больше? Ненавидел бы он себя меньше?

Но что проку в таких раздумьях? Северус делал ее счастливой, несмотря на ожидания совершенно противоположного, и она знала, что он то же самое мог бы сказать о ней.

Наклонившись к нему, Гермиона дала им обоим возможность подумать о чем-то другом.

Когда примерно через двадцать минут они оба, запыхавшись, упали на стол, юбка Гермионы была в нескольких местах порвана, а брюки Северуса все еще болтались у лодыжек из-за того, что он так и не разулся.

«Великолепно».

— Ну? — спросил он как будто сурово, помогая Гермионе лечь так, чтобы ее голова лежала у него на плече.

— Как всегда — «отлично», — ответила она, ласково похлопав его по плечу.