Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8274
И пусть жена никогда не была магом, пусть в ее крови не проснулись ни Воздух, ни Вода, она поймет. Леата была единственной, с кем он мог слиться и душой, и телом, кто никогда не тревожил его ветра понапрасну. Любимая. Единственная. Его дыхание, его земной якорь, заставлявший возвращаться с любой высоты и усмирять бури.
«Альма» — «дыхание». Леата поймет.
Мало кто понимал, что, давая имена своим детям, нехо Эфара признавался в любви своей жене. Айто — «благословение» — «Ты озарила светом мою душу, любимая». Аэно — «надежный» — «Ты — моя опора, скала, на груди которой ветер может спокойно уснуть». Ниилела — «весенняя песнь» — «Твоя любовь заставляет мою душу расцветать, как сады Эфара». Аленто — «огонек» — «Ты согреваешь меня своей любовью, родная». Альма — «Я дышу тобой».
Так прошли почти три месяца. Приближалась назначенная дата, Перелом, и нервозное ожидание становилось почти невыносимым. Бои теперь были не просто кровавые; в тающие на глазах ряды искаженных вгрызались, не жалея себя, понимая, что если не успеют… Что будет, не хотел знать никто. «Искажение Стихии» — эти слова старались даже не произносить вслух, такой жутью веяло, таким глубинным, древним ужасом. Потому что Стихия — это незыблемое, неизменное. Точка силы, единственная точка равновесия в меняющемся мире, подстраивающаяся под него, но в то же время вечная. И, если что-то случится с ней… Что случится с миром?
Три дня. Все должны были решить эти три дня. Это понимал каждый из собравшихся под щитом ветров, надежно хранящим сказанные слова от чужих ушей, каждый, кто пришел сегодня на последний совет. Здесь собрались все нехо и нэх, которые отвечали за финальную атаку, и все молчали, внимательно слушая коротко отчитывающуюся о положении дел Кайсу. Потому что потом только атака, и кроме как победить, выхода нет. Замок в Ллато, сердце Льямы, стоял последним оплотом, и даже если придется разнести его стены в щебень — они сделают это.
— … или уже без разницы, выгорим или нет, — устало, ровно закончила доклад Кайса, неосознанно поглаживая булаву, встреча с которой стоила жизни не одному искаженному.
Аирэн стиснул зубы, глядя на всех собравшихся и впервые понимая сына так полно и до последней грани: Аэно никогда не позволял себе опустить руки, признаться, что нет разницы, победить или проиграть. Она есть, есть — если они проиграют, если лягут телами на проклятую землю, кто защитит их семьи?
— Значит, мы победим, — твердо, зло сказал он в полной тишине, встретил вспыхнувший золотым пламенем взгляд сына и чуть заметно кивнул ему.
— Мы побэдим, — прогрохотал отдаленным горным обвалом голос Сатора, стоящего рядом с будущим тестем.
— Мы победим, — в голосе Таялелы не капель звенела — слышался голос мощного, способного разбить прибрежные скалы прибоя.
Как заговор, по кругу, по спирали, из уст в уста собравшихся нехо и нэх, одно и то же, разными голосами, с разными акцентами, но с одним значением. «Мы победим». И никак иначе, нет другого будущего.
На каменном столе, поднятом земляными, лежала карта Ллато и окрестностей. Выученная до последней черточки, хоть с закрытыми глазами ориентируйся. Аирэн лично поднялся под несущие снег облака, поглядел на то, что сотворили с замком искаженные, принес сведения — никто кроме него не мог взлететь так высоко. И только он внес последние коррективы, только открыл рот, заметить, что отряду Сатора стоит двигаться чуть восточней, там пролом в стене, даже с такой высоты виден — как за щитом, который держали совместно все воздушники, переплетя ветра частой сетью, наметилось какое-то оживление. Застывший, присыпанный белым, чистым снегом, пытающийся урвать хоть мгновение покоя перед штурмом лагерь очнулся, забурлил. Кто-то выскочил к щиту, замахал руками, двое вели под руки третьего, еле переставляющего ноги. Замса, как оказалось, когда открыли проход, пропуская.
Огневик выглядел — краше на последний костер несут, весь в инее, лицо бледное, но глаза горят как всегда. И, когда его усадили, — кто-то из земляных быстро поднял подобие кресла, слепил из сухой глины, — Замс обвел собравшихся пронзительным взглядом.
— Я расшифровал дневник и знаю, что такое Ритуал подчинения Стихии.
— Говорите, нэх, — резко кивнул Аирэн. — Принесите воды с бальзамом.
Кто-то из молодых бойцов кинулся выполнять приказ, остальные безмолвно застыли. В руку Замса впихнули чашку с бальзамной водой, он выглотал ее, не обращая внимания на то, что пьет, заговорил сухо, короткими отрывистыми фразами:
— Подчинить Стихии можно только одним способом: используя людей, как фокусирующую линзу. Чтобы отравить Воду, будут использовать кровь. Жертвоприношение, добровольное или нет — в ритуале не играет роли. Фанатики перережут себе глотки сами, остальных, если они есть, зарежут. Сначала Льяма, потом круги разойдутся все шире. Вся Вода станет Мертвой.
— Остановить?
«Альма» — «дыхание». Леата поймет.
Мало кто понимал, что, давая имена своим детям, нехо Эфара признавался в любви своей жене. Айто — «благословение» — «Ты озарила светом мою душу, любимая». Аэно — «надежный» — «Ты — моя опора, скала, на груди которой ветер может спокойно уснуть». Ниилела — «весенняя песнь» — «Твоя любовь заставляет мою душу расцветать, как сады Эфара». Аленто — «огонек» — «Ты согреваешь меня своей любовью, родная». Альма — «Я дышу тобой».
Так прошли почти три месяца. Приближалась назначенная дата, Перелом, и нервозное ожидание становилось почти невыносимым. Бои теперь были не просто кровавые; в тающие на глазах ряды искаженных вгрызались, не жалея себя, понимая, что если не успеют… Что будет, не хотел знать никто. «Искажение Стихии» — эти слова старались даже не произносить вслух, такой жутью веяло, таким глубинным, древним ужасом. Потому что Стихия — это незыблемое, неизменное. Точка силы, единственная точка равновесия в меняющемся мире, подстраивающаяся под него, но в то же время вечная. И, если что-то случится с ней… Что случится с миром?
Три дня. Все должны были решить эти три дня. Это понимал каждый из собравшихся под щитом ветров, надежно хранящим сказанные слова от чужих ушей, каждый, кто пришел сегодня на последний совет. Здесь собрались все нехо и нэх, которые отвечали за финальную атаку, и все молчали, внимательно слушая коротко отчитывающуюся о положении дел Кайсу. Потому что потом только атака, и кроме как победить, выхода нет. Замок в Ллато, сердце Льямы, стоял последним оплотом, и даже если придется разнести его стены в щебень — они сделают это.
— … или уже без разницы, выгорим или нет, — устало, ровно закончила доклад Кайса, неосознанно поглаживая булаву, встреча с которой стоила жизни не одному искаженному.
Аирэн стиснул зубы, глядя на всех собравшихся и впервые понимая сына так полно и до последней грани: Аэно никогда не позволял себе опустить руки, признаться, что нет разницы, победить или проиграть. Она есть, есть — если они проиграют, если лягут телами на проклятую землю, кто защитит их семьи?
— Значит, мы победим, — твердо, зло сказал он в полной тишине, встретил вспыхнувший золотым пламенем взгляд сына и чуть заметно кивнул ему.
— Мы побэдим, — прогрохотал отдаленным горным обвалом голос Сатора, стоящего рядом с будущим тестем.
— Мы победим, — в голосе Таялелы не капель звенела — слышался голос мощного, способного разбить прибрежные скалы прибоя.
Как заговор, по кругу, по спирали, из уст в уста собравшихся нехо и нэх, одно и то же, разными голосами, с разными акцентами, но с одним значением. «Мы победим». И никак иначе, нет другого будущего.
На каменном столе, поднятом земляными, лежала карта Ллато и окрестностей. Выученная до последней черточки, хоть с закрытыми глазами ориентируйся. Аирэн лично поднялся под несущие снег облака, поглядел на то, что сотворили с замком искаженные, принес сведения — никто кроме него не мог взлететь так высоко. И только он внес последние коррективы, только открыл рот, заметить, что отряду Сатора стоит двигаться чуть восточней, там пролом в стене, даже с такой высоты виден — как за щитом, который держали совместно все воздушники, переплетя ветра частой сетью, наметилось какое-то оживление. Застывший, присыпанный белым, чистым снегом, пытающийся урвать хоть мгновение покоя перед штурмом лагерь очнулся, забурлил. Кто-то выскочил к щиту, замахал руками, двое вели под руки третьего, еле переставляющего ноги. Замса, как оказалось, когда открыли проход, пропуская.
Огневик выглядел — краше на последний костер несут, весь в инее, лицо бледное, но глаза горят как всегда. И, когда его усадили, — кто-то из земляных быстро поднял подобие кресла, слепил из сухой глины, — Замс обвел собравшихся пронзительным взглядом.
— Я расшифровал дневник и знаю, что такое Ритуал подчинения Стихии.
— Говорите, нэх, — резко кивнул Аирэн. — Принесите воды с бальзамом.
Кто-то из молодых бойцов кинулся выполнять приказ, остальные безмолвно застыли. В руку Замса впихнули чашку с бальзамной водой, он выглотал ее, не обращая внимания на то, что пьет, заговорил сухо, короткими отрывистыми фразами:
— Подчинить Стихии можно только одним способом: используя людей, как фокусирующую линзу. Чтобы отравить Воду, будут использовать кровь. Жертвоприношение, добровольное или нет — в ритуале не играет роли. Фанатики перережут себе глотки сами, остальных, если они есть, зарежут. Сначала Льяма, потом круги разойдутся все шире. Вся Вода станет Мертвой.
— Остановить?
Страница 86 из 98
