Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8279
Когда осенью Аэно приезжал в Фарат, они поговорили. Огневик на многое открыл ей глаза в своей непередаваемой манере, когда говорит, вроде, об одном — а ты понимаешь совсем другое. Попенял ей, что совсем забыла о себе, как о женщине, и «для того ли я дурные корни рвал?». О чем он, Чезара так и не поняла, ну так на то это и Аэно-Аэнья. Но разговор заставил задуматься, осмотреться. И заметить, наконец, какими глазами смотрит на нее Вороненок. Влюбленные у него были глаза. И вспыхивали яркими звездочками, когда на нее смотрел. И так хотелось поверить…
Особенно когда вел под руку, позволяя грызть орехи и не смотреть по сторонам, просто греясь его теплом. Чезаре и прогулка-то не особенно нужна была, но раз Мино хочется, значит, сходят на площадь, полюбуются ею с утра, на то, как развешивают последние украшения. А потом куда-нибудь в пекарню, поболтать за горячим травяным чаем со сладкими булочками и, наверное, домой. А вечером, может быть, получится уговорить Вороненка остаться, когда дети улягутся, и просто посидеть вдвоем у камина, помолчать. Спокойное, тихое счастье.
— Чез, — Мино поплотнее запахнул на ней плащ, остановившись у одной из арок напротив выхода на площадь. — Я попросил Шатала отпустить меня.
У нее екнуло и замерло на мгновение сердце.
— Хочу помогать тебе в приюте. Мне с мелкими легче находить общий язык, чем со взрослыми в его гостином доме.
— И, как всегда, меня оба даже не спросили, — снова вздохнула она, скрывая радость. — Мино, я тебе только рада буду, а уж мелкие… Ты понимаешь, что тебя сегодня задушат в объятиях, как им скажешь?
— Да ничего, переживу как-нибудь, — он отмахнулся, ухмыляясь краем рта. — Значит, рада? — он потянул ее дальше, его тепло то накатывало волной, то отступало. Мино явно волновался, но отчего? Спросить?
Спросить она так и не успела, они уже вышли на площадь, пока еще немноголюдную, там работали только те, кто развешивал последние украшения и фонарики.
— Чез… — юноша снова остановился, повернулся к ней лицом, впервые глядя прямо в глаза, так необычно, не склоняя голову к плечу, как она привыкла. Темные глаза блестели, словно он был немного пьян, но вином от него не пахло точно. А потом, отступив на шаг, медленно, как через силу, опустился на одно колено.
— Нэх Чезара Отважная… — голос дрожал в глубине горла, как у молодого ворона.
Сердце Чезары невольно замерло, а потом зачастило так, что голова закружилась. Да какая тут отважная, когда Мино… Или… или не от того площадь кругом идет?
— Мино! — только и смогла выдохнуть, когда накатило чем-то омерзительным, противным самой сути. Один из рабочих, обмывавших купол Совета от уличной пыли, внезапно раскрылся, будто нэх, но изломанный, грязный… Искаженный!
А потом Чезара закричала, не в силах сдержаться. Потому что ни один лекарь не может спокойно смотреть, как кто-то убивает себя, буквально вплавляя в камень, иссушая тело и улыбаясь, безумно улыбаясь истончающимися губами. Считанные мгновения — и первая мумия гротескным украшением застыла на куполе.
Мино, уже вскочивший, закрывая ее собой, заорал во всю силу легких:
— Тревога! Хранители Фарата, тревога! Искаженные здесь!
Огонь, еще совсем немного контролируемый им, окутал всего, превращаясь в мощные вороньи крылья за спиной и отгораживая ими Хранительницу.
А на купол бросались все новые искаженные, раскрывались, заполоняя площадь…
— Нет… — кто-то выдохнул, одним коротким словом озвучивая все отчаянье, навалившееся, когда кровь ухнула в колодец.
Там, внизу, ворочалась Стихия. Там вода несла отраву все дальше и дальше. А в небе над замком медленно начинали закручиваться облака. Там зарождался смерч.
— Нет, нет, нет! — сжала кулачки Ния, запрокинув голову, глядя вверх, в каменный потолок коридора, в котором остановилась вместе с другими лекарями.
А потом ударило.
Стихия кричала, Стихия корчилась от боли. Стихия звала, просила чего-то. Падали на колени маги, выли, отвечая ей, рвущей тела и души. Все, без разбору: водные и огненные, воздушные и земляные. Потому что к зову Воды присоединились другие три, и кричал, надрываясь, Аэно:
— Нет, нет!
Только теперь он отвечал зло и отчаянно ревущему Огню, выжигавшему самое нутро, что-то требующему от него и от других. Нет — потому что не мог, просто не мог — и понимал это — принять на свои плечи такую ношу. Слишком тяжело, он бы не справился. И неосознанно закрывал собой Кэльха, тоже корчившегося от давления Огня, словно от пытки.
— Нет!
И Огонь отступил, прекратил терзать внутренности раскаленными рысьими когтями. Аэно еще чуял его вовне, но иначе. И чуял, что Кэльха тоже отпустило, давая ему вздохнуть. А потом буквально ослепило: Огонь шагнул в подвал. Шагнул, переступая через других магов, еще терзаемых их Стихиями, шагнул на окровавленный пол — и кровь вспыхнула яркими язычками пламени, оставляя чистый камень.
Особенно когда вел под руку, позволяя грызть орехи и не смотреть по сторонам, просто греясь его теплом. Чезаре и прогулка-то не особенно нужна была, но раз Мино хочется, значит, сходят на площадь, полюбуются ею с утра, на то, как развешивают последние украшения. А потом куда-нибудь в пекарню, поболтать за горячим травяным чаем со сладкими булочками и, наверное, домой. А вечером, может быть, получится уговорить Вороненка остаться, когда дети улягутся, и просто посидеть вдвоем у камина, помолчать. Спокойное, тихое счастье.
— Чез, — Мино поплотнее запахнул на ней плащ, остановившись у одной из арок напротив выхода на площадь. — Я попросил Шатала отпустить меня.
У нее екнуло и замерло на мгновение сердце.
— Хочу помогать тебе в приюте. Мне с мелкими легче находить общий язык, чем со взрослыми в его гостином доме.
— И, как всегда, меня оба даже не спросили, — снова вздохнула она, скрывая радость. — Мино, я тебе только рада буду, а уж мелкие… Ты понимаешь, что тебя сегодня задушат в объятиях, как им скажешь?
— Да ничего, переживу как-нибудь, — он отмахнулся, ухмыляясь краем рта. — Значит, рада? — он потянул ее дальше, его тепло то накатывало волной, то отступало. Мино явно волновался, но отчего? Спросить?
Спросить она так и не успела, они уже вышли на площадь, пока еще немноголюдную, там работали только те, кто развешивал последние украшения и фонарики.
— Чез… — юноша снова остановился, повернулся к ней лицом, впервые глядя прямо в глаза, так необычно, не склоняя голову к плечу, как она привыкла. Темные глаза блестели, словно он был немного пьян, но вином от него не пахло точно. А потом, отступив на шаг, медленно, как через силу, опустился на одно колено.
— Нэх Чезара Отважная… — голос дрожал в глубине горла, как у молодого ворона.
Сердце Чезары невольно замерло, а потом зачастило так, что голова закружилась. Да какая тут отважная, когда Мино… Или… или не от того площадь кругом идет?
— Мино! — только и смогла выдохнуть, когда накатило чем-то омерзительным, противным самой сути. Один из рабочих, обмывавших купол Совета от уличной пыли, внезапно раскрылся, будто нэх, но изломанный, грязный… Искаженный!
А потом Чезара закричала, не в силах сдержаться. Потому что ни один лекарь не может спокойно смотреть, как кто-то убивает себя, буквально вплавляя в камень, иссушая тело и улыбаясь, безумно улыбаясь истончающимися губами. Считанные мгновения — и первая мумия гротескным украшением застыла на куполе.
Мино, уже вскочивший, закрывая ее собой, заорал во всю силу легких:
— Тревога! Хранители Фарата, тревога! Искаженные здесь!
Огонь, еще совсем немного контролируемый им, окутал всего, превращаясь в мощные вороньи крылья за спиной и отгораживая ими Хранительницу.
А на купол бросались все новые искаженные, раскрывались, заполоняя площадь…
— Нет… — кто-то выдохнул, одним коротким словом озвучивая все отчаянье, навалившееся, когда кровь ухнула в колодец.
Там, внизу, ворочалась Стихия. Там вода несла отраву все дальше и дальше. А в небе над замком медленно начинали закручиваться облака. Там зарождался смерч.
— Нет, нет, нет! — сжала кулачки Ния, запрокинув голову, глядя вверх, в каменный потолок коридора, в котором остановилась вместе с другими лекарями.
А потом ударило.
Стихия кричала, Стихия корчилась от боли. Стихия звала, просила чего-то. Падали на колени маги, выли, отвечая ей, рвущей тела и души. Все, без разбору: водные и огненные, воздушные и земляные. Потому что к зову Воды присоединились другие три, и кричал, надрываясь, Аэно:
— Нет, нет!
Только теперь он отвечал зло и отчаянно ревущему Огню, выжигавшему самое нутро, что-то требующему от него и от других. Нет — потому что не мог, просто не мог — и понимал это — принять на свои плечи такую ношу. Слишком тяжело, он бы не справился. И неосознанно закрывал собой Кэльха, тоже корчившегося от давления Огня, словно от пытки.
— Нет!
И Огонь отступил, прекратил терзать внутренности раскаленными рысьими когтями. Аэно еще чуял его вовне, но иначе. И чуял, что Кэльха тоже отпустило, давая ему вздохнуть. А потом буквально ослепило: Огонь шагнул в подвал. Шагнул, переступая через других магов, еще терзаемых их Стихиями, шагнул на окровавленный пол — и кровь вспыхнула яркими язычками пламени, оставляя чистый камень.
Страница 90 из 98
