Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8285
Не было сейчас просто нэх — все они, все как один, становились Хранителями. И держали, надрываясь, истекая кровью, Силой, держали Стихии. Они, просто люди, сейчас подпитывали тех, кто стал аватарами Стихий, кто очищал и усмирял их, пропуская через себя.
И песнь Стихий набирала силу, становясь все чище, сливаясь воедино, где уже не разобрать было голосов — только общую мелодию. Мир рыдал от боли и одновременно ликовал, очищаясь. Через кровь, через боль, уничтожая все, противное его сути. Сжимали друг друга четыре пары рук, соединяя Стихии в круг, неразрывный и единый, очищая проклятый колодец, сводя на нет все попытки искажения.
Где-то глубоко под замком ухнуло — и взметнулся вверх столб воды, выплевывая уродливый черный сгусток, спаянную волей Стихий отравленную кровь. Его тут же раздробило, размололо в пыль, изжарило в пепел, уже безвредный, смытый хлынувшей обратно водой.
Справились. Смогли. Хватило сил.
— Зовите! — пробился через гул стихий хрип Аэно. — Ния, Шорс, зовите их обратно! — и всем сердцем, всей своей силой, всей надеждой: — Отец! Тебя ждет мама!
— Сатор! — голос Ниилелы дрожал от слез. — Сатор! Вернись ко мне!
Шорс кричал что-то на своем языке, но не слова сейчас были важны. Стихии не понимали слов, зато прекрасно чуяли тепло людских душ. И вздрогнул, подняв голову, земляной. Забеспокоились воды, примолкли, потеплели ветра… Только огонь ревел все так же ровно и яростно. Никто не звал Замса, некому было.
Они отступали, трое из четверых. Шагали неуверенно, оставляя позади единение, которое не снилось ни одному магу, оставляли позади почти безграничную силу. А то, что раньше было Замсом, сделало первый шаг по освободившемуся кругу.
Осыпалась каменная корка с человеческой кожи, оставляя обнаженным смуглое сильное тело — и Пламя распахивало крылья, словно обнимая тех, кто оставался здесь. Стекали пенящиеся ручейки с высокой женской груди — и расплескивались огненные пряди по плечам в невесомом пируэте. Смирялись вихри, отпуская из своих объятий тонкостанного воздушника — и смеялся Огонь, смеялся, танцуя по кругу, поднимая в прощальном жесте руки. Только на один-единственный, краткий, как удар сердца, миг в нем проглянул тот Замс, что еще не запер себя в скорлупе отрешенности, чтобы удержать бушующий Чистый Огонь внутри. А потом — осыпался легким серебристым пеплом, растаял, будто и не было. Хрупкая человеческая оболочка не могла удерживать Стихию бесконечно. Только цепочка выплавленных в камне следов завершала круг, и дышалось легко, привольно.
Последней вспышкой Огонь очистил Льяму.
Снова, как четыре месяца назад, гудел разворошенным ульем Эфар-танн, сбивались с ног слуги и наемные работники, прибывали и прибывали гости. Родичи, соратники, ставшие друзьями за время осады Льямы, темные ли, светлые — теперь это не имело значения. Эфар-танн еще не сбросил с себя настороженности, еще нависал над долинами грозно и чутко, но уже преображался, уже светился людским теплом, словно отлитая из цветного воска фигурная свеча.
Со стороны гор он был особенно красив, потому что на фоне пламенел Иннуат, теплым светлым заревом. Кэльх не уставал любоваться этой картиной, людским огнем, которому охотно отзывался свет мира. Он намного ярче стал чувствовать Стихию после того боя. Может быть, сказался рост сил: теперь и плащ не требовался, чтобы одеться в перья, Аэно только посмеивался, что любимый совсем опернатился. Может быть, они все, кто был там, кто видел настоящий круг Стихий, немного изменились. Стали внимательней, более чуткими.
В любом случае, они с Аэно сейчас стояли здесь, по колено в снегу, пушистом-пушистом, которым засыпало горы к концу зимы. Привезенная на праздник ребятня была счастлива, с визгом носясь под стенами замка. А они сбежали сюда, отдохнуть, побыть вдвоем, в тишине, наедине друг с другом и Эфаром.
До сих пор не верилось, что все позади.
Иногда Кэльх еще вскидывался посреди ночи, нашаривая рядом Аэно, потому что в ушах звучал его отчаянный крик, или сам кричал, просыпаясь, умоляя Стихию не требовать от него невыполнимого. В глазах нехо Аирэна иногда еще стыло что-то… наверное, небо. В такие моменты нейха Леата садилась рядом с супругом, осторожно гладила его по абсолютно седым волосам, прибегал Аленто, забираясь на колени к отцу. Тот не противился, лишь придерживал теплеющие ветра, непривычно жадно вбирая близость родных. Удивлял этим Айто, это было заметно по взглядам наследника. Но Айто молчал и смотрел.
И песнь Стихий набирала силу, становясь все чище, сливаясь воедино, где уже не разобрать было голосов — только общую мелодию. Мир рыдал от боли и одновременно ликовал, очищаясь. Через кровь, через боль, уничтожая все, противное его сути. Сжимали друг друга четыре пары рук, соединяя Стихии в круг, неразрывный и единый, очищая проклятый колодец, сводя на нет все попытки искажения.
Где-то глубоко под замком ухнуло — и взметнулся вверх столб воды, выплевывая уродливый черный сгусток, спаянную волей Стихий отравленную кровь. Его тут же раздробило, размололо в пыль, изжарило в пепел, уже безвредный, смытый хлынувшей обратно водой.
Справились. Смогли. Хватило сил.
— Зовите! — пробился через гул стихий хрип Аэно. — Ния, Шорс, зовите их обратно! — и всем сердцем, всей своей силой, всей надеждой: — Отец! Тебя ждет мама!
— Сатор! — голос Ниилелы дрожал от слез. — Сатор! Вернись ко мне!
Шорс кричал что-то на своем языке, но не слова сейчас были важны. Стихии не понимали слов, зато прекрасно чуяли тепло людских душ. И вздрогнул, подняв голову, земляной. Забеспокоились воды, примолкли, потеплели ветра… Только огонь ревел все так же ровно и яростно. Никто не звал Замса, некому было.
Они отступали, трое из четверых. Шагали неуверенно, оставляя позади единение, которое не снилось ни одному магу, оставляли позади почти безграничную силу. А то, что раньше было Замсом, сделало первый шаг по освободившемуся кругу.
Осыпалась каменная корка с человеческой кожи, оставляя обнаженным смуглое сильное тело — и Пламя распахивало крылья, словно обнимая тех, кто оставался здесь. Стекали пенящиеся ручейки с высокой женской груди — и расплескивались огненные пряди по плечам в невесомом пируэте. Смирялись вихри, отпуская из своих объятий тонкостанного воздушника — и смеялся Огонь, смеялся, танцуя по кругу, поднимая в прощальном жесте руки. Только на один-единственный, краткий, как удар сердца, миг в нем проглянул тот Замс, что еще не запер себя в скорлупе отрешенности, чтобы удержать бушующий Чистый Огонь внутри. А потом — осыпался легким серебристым пеплом, растаял, будто и не было. Хрупкая человеческая оболочка не могла удерживать Стихию бесконечно. Только цепочка выплавленных в камне следов завершала круг, и дышалось легко, привольно.
Последней вспышкой Огонь очистил Льяму.
Глава 16
Свадьба, горская свадьба, могла быть совсем простой, как та, что видел Кэльх в ата этны Каано. То есть, совсем никакая: надели обручья под мерный распев слов старейшины или любого иного облеченного властью человека — и все. Но сейчас он понимал, да и не только он — людям нужно что-то яркое, что-то, что покажет им: мир выстоял, они живы, счастье и радость возможны.Снова, как четыре месяца назад, гудел разворошенным ульем Эфар-танн, сбивались с ног слуги и наемные работники, прибывали и прибывали гости. Родичи, соратники, ставшие друзьями за время осады Льямы, темные ли, светлые — теперь это не имело значения. Эфар-танн еще не сбросил с себя настороженности, еще нависал над долинами грозно и чутко, но уже преображался, уже светился людским теплом, словно отлитая из цветного воска фигурная свеча.
Со стороны гор он был особенно красив, потому что на фоне пламенел Иннуат, теплым светлым заревом. Кэльх не уставал любоваться этой картиной, людским огнем, которому охотно отзывался свет мира. Он намного ярче стал чувствовать Стихию после того боя. Может быть, сказался рост сил: теперь и плащ не требовался, чтобы одеться в перья, Аэно только посмеивался, что любимый совсем опернатился. Может быть, они все, кто был там, кто видел настоящий круг Стихий, немного изменились. Стали внимательней, более чуткими.
В любом случае, они с Аэно сейчас стояли здесь, по колено в снегу, пушистом-пушистом, которым засыпало горы к концу зимы. Привезенная на праздник ребятня была счастлива, с визгом носясь под стенами замка. А они сбежали сюда, отдохнуть, побыть вдвоем, в тишине, наедине друг с другом и Эфаром.
До сих пор не верилось, что все позади.
Иногда Кэльх еще вскидывался посреди ночи, нашаривая рядом Аэно, потому что в ушах звучал его отчаянный крик, или сам кричал, просыпаясь, умоляя Стихию не требовать от него невыполнимого. В глазах нехо Аирэна иногда еще стыло что-то… наверное, небо. В такие моменты нейха Леата садилась рядом с супругом, осторожно гладила его по абсолютно седым волосам, прибегал Аленто, забираясь на колени к отцу. Тот не противился, лишь придерживал теплеющие ветра, непривычно жадно вбирая близость родных. Удивлял этим Айто, это было заметно по взглядам наследника. Но Айто молчал и смотрел.
Страница 92 из 98
