Делай, что должно

— Я уж и не знал, что думать. Хорошо хоть с нашим подарком угадал.

— Угадал, — Аэно улыбнулся, он уже отдышался, но отодвигаться не спешил совершенно, это был для него еще один кусочек подарка: те, кто не просто любим, как матушка или сестра, а еще и уважаем безмерно — рядом. — Я понял, что вы что-то задумали, но даже предположить не смог, что такое.

Отец на это только улыбнулся, не найдя слов, Кэльх встрепал и так разлохмаченные волосы.

— С днем рождения, Аэно.

Глава 18

Аэно смотрел на распускающиеся в белую кипень сады Иннуата и не мог поверить в то, что через три дня ему исполняется восемнадцать. Год пролетел так быстро, что он сейчас мог отметить его лишь по самым ярким вешкам, не все из которых были счастливыми или хотя бы радостными.

Весенняя медовая ярмарка — и этна Каано подносит сына, просит дать ему имя. То, настоящее, которое он будет носить во взрослой жизни. Это ведь все равно что прочертить человеческую судьбу. И он называет мальчика «Кэлэх» — «Счастье». Да, имя так похоже на имя учителя, только вот понимает он это гораздо позже, отплясав в огненном кругу.

Через полтора месяца на Кэльха нападает кто-то… Они так и не смогли дознаться, кто и почему — напавшего огневик сжег до хрупких угольков, и у него было веское оправдание: рядом стояли Аэно и вышедшая подышать свежим воздухом нейха Леата. Даже нехо Аирэн, взявшийся за расследование, не смог ничего обнаружить. Будто преступник возник из ниоткуда. Ох, как же это бесило отца! Но пришлось отступиться: он маг, но все же не чудотворец и не воплощенная Стихия.

Осенняя ярмарка — и рождение Аленто. Круг тогда полыхал во время их танца так, что люди глаза закрывали: Эфар приветствовал нового огненного. Не было в этом никаких сомнений, ничуть, ни на комариный носик: глазенки у брата были цвета самого чистого янтаря в мире.

Перелом года. Он прощался с Эфаром тогда, в последний раз выходя на ритуальный поединок с «горным духом», вкладывал в танец всего себя. А после в его руках даже не переломились — песком рассыпались старые кремни, выдав последние свои искры. Он нашел новые, специально ведь ходил к Орлу, где можно было отыскать такие камни, долго перебирал, пока не нашел идеально легшие в руку. Случайно — словно кто-то подсунул под ладонь оба, острые, как бритвы. Они напитались и его кровью, и его силой, так что прослужат еще не одному поколению нехо и нехинов Эфар-танна.

Город в утренней дымке был прекрасен, видимый со стены замка, словно на ладони. Аэно вдохнул чистый воздух полной грудью, вдохнул до боли за реберной клеткой. Запах цветущих деревьев доносился и сюда, воздух казался сказочным цветочным вином, которое пить — и не напиться никогда. Три дня… только три дня ему это вино пить и осталось. Уходить со стены не хотелось, но что-то потянуло назад. Он спустился во двор, пересек его и медленно зашагал по гулким коридорам, словно впервые в жизни рассматривая древние гобелены и мозаики. Трогал кончиками пальцев отзывающиеся теплом стены. Может, он и мало напитал замок тогда, в семнадцать, но потом, когда родился брат, постарался добавить еще немного. Пусть ему будет всегда уютно дома.

Он поднялся к себе, но прошел мимо своей комнаты, заметив, что дверь Кэльха приоткрыта. И растерянно замер на пороге, разглядывая обезличившее помещение. Ровненько, без единой морщинки, застеленная постель, погасший и пустой камин, ни одной вещи, что напоминала бы о том, что здесь два года прожил огненный маг. Как, куда, зачем — все эти мысли разом промелькнули в голове, упав куда-то в пустоту. Она воцарилась внутри, такая же потухшая и безликая, как опустевшая комната.

Оставив дверь распахнутой, Аэно рванул туда, где единственно мог быть Кэльх — в Учебную. И действительно нашел огневика там, сидящего, подперев подбородок сцепленными руками. Тот разглядывал сложенный в центре башни очаг, поднял голову, услышав приближающийся топот. Поглядел — и снова отвернулся, нервно поправив перекинутую через плечо дорожную сумку. Ту самую, с которой пришел в замок два года назад.

Аэно замер в проеме двери, вцепившись в косяки руками до боли.

— Ты же… — закусил губу, чтоб не завыть раненым зверем, отдышаться, переждать, пока сможет говорить хотя бы как-то. — Ты же обещал остаться, пока за мной не приедут!

— Я обещал сделать все, что должен, — странно бесцветным голосом отозвался Кэльх. — Три дня. Я должен уехать за три дня до твоего восемнадцатилетия.

— Почему?! — вскрикнул и оборвал сам себя, отцепился, открывая путь, вжался в стену плечом, виском. — Не отвечай, я понимаю.

Слова обдирали горло, как битый хрусталь.

— Делай, что должно.

— Делай, что должно, — согласием, с болью, со странной тоской — будто отражением его собственной. — Аэно…

Что бы ни хотел сказать Кэльх, он оборвал себя. С трудом, прикусив губу до крови, тоже странным отражением.