Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18185
Вздрогнул недоуменно, утер подбородок, поглядел на руку.
— Мне пора.
— Пора, — эхом отозвался юный нехин, не шелохнувшись.
Кэльху пришлось пройти мимо, почти коснувшись краем плаща его руки. Он спустился вниз, во двор, когда в башне закричала от неизбывной тоски и боли огненная рысь.
От вымученной улыбки сводило скулы, а во рту было горько и солоно от крови — иначе сдержать себя не получалось. Два дня полубреда, когда желание было только одно: взять коня и скакать следом. Справился. Улыбался, встречая посланников жениха, стоя рядом с отцом. Вместе с провожатыми приехал и брат, случайно встретились на пути, так вышло. Аэно улыбался и ему, хотя едва скользнул взглядом. Заметил отстраненно, что Айто повзрослел, стал еще больше похож на отца. Брат так же почти равнодушно глянул и прошел мимо, поздоровавшись с нехо.
Незнакомцы Аэно интересовали еще меньше. Трое воинов в странной форме, все при мечах, пожилой земляной и молодой, едва ли не ровесник Аэно, огневик. Они представились, но он не запомнил имен, только кивал, когда вроде бы требовалось. Потом появилась возможность уйти, и он ушел.
Пришлось явиться на обед, на ужин, и он даже заставил себя подчистую съесть все, что было в тарелках. Он не должен был показывать, что что-то не так. Насколько уж хорошо получалось… Аэно не знал. Почти все время он проводил в Учебной, делая вид, что тренируется. Возможно, именно так воспринимали его посиделки с Урушем не знающие ничего об огневиках.
К вечеру заглянул Айто. Не стал ничего спрашивать, вообще ни слова не сказал, только сел до странности близко — на нижнюю ступеньку лестницы, буквально в трех шагах. Сидел так какое-то время, наверное, сколько хватило сил, лучился тихим теплом. И уже на пороге обернулся, тихо сказал:
— Я пригляжу. И за Аленто. Не волнуйся хотя бы об этом.
На следующий день, уезжая, Аэно улыбался. И делал это так искренне, как мог, чтобы никто не заподозрил, что внутри него стальными когтями рвет душу в клочья боль. Поцеловал мать, сестру и Аленто, поклонился брату и отцу, птицей взлетел в седло. С собой он увозил совсем немногое. Все равно вся его одежда будет не к месту там, в Ташертисе, ему придется носить родовые цвета супруга, а никак не привычные серебро и лазурь. Хотя в седельных вьюках был припрятан парадный костюм в родовых цветах, его он наденет перед тем, как предстать перед будущим мужем. Пока же на нем была неброская дорожная одежда, любимая уна и куртка. Уходя из своей комнаты, он хотел оставить там и браслет, подаренный Кэльхом. Но… не смог. Кожаная плетенка с подвесками пряталась под манжетой куртки.
Ехали молча, с ним никто не порывался заговаривать. Наверное, уважали право попрощаться с домом и землей. С замком, с городом, с людьми, которые останавливались и смотрели вслед всадникам.
В прошлом году день рождения Аэно отмечали все, и в замке, и в городе. В этот же день не звучало ни смеха, ни поздравлений, даже подарков никаких не было, только эти долгие тревожные взгляды и тарелка с пирожками, появившаяся с утра около кровати, прощальный привет от этны Лааны. Он давился слезами, но съел один — сладкий, медово-ягодный. Остальные спрятал в дорожную сумку. Сейчас слез уже не осталось, только временами подкатывал к горлу соленый ком, но он держал лицо и улыбался тем, кто провожал его. Улыбался Эфару.
Путь им предстоял неблизкий, следовало пересечь несколько долин, подняться к перевалу Экора, чтобы, пройдя его, оказаться на другой стороне горной гряды. На Темных землях, в Ташертисе. Но до этого было еще дня два, не меньше. И неизвестно сколько пути там. Пути, который придется проделать с чужими людьми, перед которыми нужно держать лицо.
Аэно держал. Даже вечером, когда остановились в Лельяне, в крошечном трактире — держал, сумев не уйти сразу наверх, а сидеть за столом. Столы тут были маленькие, на четверых, так что воины отсели за один, а он с двумя нэх устроился за другим. Земляной — Аэно даже вспомнил его имя, нэх Кэддок — молчал, прихлебывая свой квас, зато огневик трещал за троих.
Он действительно был очень молод, поэтому отчаянно пытался казаться старше: щегольски запахивал плащ, сколотый брошью с крупным рыжеватым камнем, нацепил на запястья сразу по несколько тонких чеканных браслетов и отрастил жиденькую бородку клинышком, к которой то и дело тянулся, если руки не были заняты кружкой.
— Все эти договорные браки — блажь сплошная, как будто нельзя просто усыновить детей, — заявил он, когда монолог про красоту гор был закончен. — Вот тебе оно вообще надо, нэх Аэно?
Аэно промолчал, глядя на него в упор, так, что огневик не выдержал взгляда и опустил глаза в кружку. Молчал и нэх Кэддок, только почему-то усмехался.
— Вот и говорю — не надо, — наконец пробурчал огневик. — И вообще, я бы взял да и послал все в Бездну. Огнем хоть управлять умеешь?
— Умею, — холодно уронил Аэно, едва разжав губы.
— Мне пора.
— Пора, — эхом отозвался юный нехин, не шелохнувшись.
Кэльху пришлось пройти мимо, почти коснувшись краем плаща его руки. Он спустился вниз, во двор, когда в башне закричала от неизбывной тоски и боли огненная рысь.
От вымученной улыбки сводило скулы, а во рту было горько и солоно от крови — иначе сдержать себя не получалось. Два дня полубреда, когда желание было только одно: взять коня и скакать следом. Справился. Улыбался, встречая посланников жениха, стоя рядом с отцом. Вместе с провожатыми приехал и брат, случайно встретились на пути, так вышло. Аэно улыбался и ему, хотя едва скользнул взглядом. Заметил отстраненно, что Айто повзрослел, стал еще больше похож на отца. Брат так же почти равнодушно глянул и прошел мимо, поздоровавшись с нехо.
Незнакомцы Аэно интересовали еще меньше. Трое воинов в странной форме, все при мечах, пожилой земляной и молодой, едва ли не ровесник Аэно, огневик. Они представились, но он не запомнил имен, только кивал, когда вроде бы требовалось. Потом появилась возможность уйти, и он ушел.
Пришлось явиться на обед, на ужин, и он даже заставил себя подчистую съесть все, что было в тарелках. Он не должен был показывать, что что-то не так. Насколько уж хорошо получалось… Аэно не знал. Почти все время он проводил в Учебной, делая вид, что тренируется. Возможно, именно так воспринимали его посиделки с Урушем не знающие ничего об огневиках.
К вечеру заглянул Айто. Не стал ничего спрашивать, вообще ни слова не сказал, только сел до странности близко — на нижнюю ступеньку лестницы, буквально в трех шагах. Сидел так какое-то время, наверное, сколько хватило сил, лучился тихим теплом. И уже на пороге обернулся, тихо сказал:
— Я пригляжу. И за Аленто. Не волнуйся хотя бы об этом.
На следующий день, уезжая, Аэно улыбался. И делал это так искренне, как мог, чтобы никто не заподозрил, что внутри него стальными когтями рвет душу в клочья боль. Поцеловал мать, сестру и Аленто, поклонился брату и отцу, птицей взлетел в седло. С собой он увозил совсем немногое. Все равно вся его одежда будет не к месту там, в Ташертисе, ему придется носить родовые цвета супруга, а никак не привычные серебро и лазурь. Хотя в седельных вьюках был припрятан парадный костюм в родовых цветах, его он наденет перед тем, как предстать перед будущим мужем. Пока же на нем была неброская дорожная одежда, любимая уна и куртка. Уходя из своей комнаты, он хотел оставить там и браслет, подаренный Кэльхом. Но… не смог. Кожаная плетенка с подвесками пряталась под манжетой куртки.
Ехали молча, с ним никто не порывался заговаривать. Наверное, уважали право попрощаться с домом и землей. С замком, с городом, с людьми, которые останавливались и смотрели вслед всадникам.
В прошлом году день рождения Аэно отмечали все, и в замке, и в городе. В этот же день не звучало ни смеха, ни поздравлений, даже подарков никаких не было, только эти долгие тревожные взгляды и тарелка с пирожками, появившаяся с утра около кровати, прощальный привет от этны Лааны. Он давился слезами, но съел один — сладкий, медово-ягодный. Остальные спрятал в дорожную сумку. Сейчас слез уже не осталось, только временами подкатывал к горлу соленый ком, но он держал лицо и улыбался тем, кто провожал его. Улыбался Эфару.
Путь им предстоял неблизкий, следовало пересечь несколько долин, подняться к перевалу Экора, чтобы, пройдя его, оказаться на другой стороне горной гряды. На Темных землях, в Ташертисе. Но до этого было еще дня два, не меньше. И неизвестно сколько пути там. Пути, который придется проделать с чужими людьми, перед которыми нужно держать лицо.
Аэно держал. Даже вечером, когда остановились в Лельяне, в крошечном трактире — держал, сумев не уйти сразу наверх, а сидеть за столом. Столы тут были маленькие, на четверых, так что воины отсели за один, а он с двумя нэх устроился за другим. Земляной — Аэно даже вспомнил его имя, нэх Кэддок — молчал, прихлебывая свой квас, зато огневик трещал за троих.
Он действительно был очень молод, поэтому отчаянно пытался казаться старше: щегольски запахивал плащ, сколотый брошью с крупным рыжеватым камнем, нацепил на запястья сразу по несколько тонких чеканных браслетов и отрастил жиденькую бородку клинышком, к которой то и дело тянулся, если руки не были заняты кружкой.
— Все эти договорные браки — блажь сплошная, как будто нельзя просто усыновить детей, — заявил он, когда монолог про красоту гор был закончен. — Вот тебе оно вообще надо, нэх Аэно?
Аэно промолчал, глядя на него в упор, так, что огневик не выдержал взгляда и опустил глаза в кружку. Молчал и нэх Кэддок, только почему-то усмехался.
— Вот и говорю — не надо, — наконец пробурчал огневик. — И вообще, я бы взял да и послал все в Бездну. Огнем хоть управлять умеешь?
— Умею, — холодно уронил Аэно, едва разжав губы.
Страница 85 из 113
