Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18186
Он сейчас был очень похож на своего отца в не самом добром расположении духа. Только что ветра вокруг не плясали и не свистели, как клинки удэши.
— Свечку зажечь, все такое? — огневик хмыкнул. — Только не хвались, что едва приняв силу, побежал на угли, как какой Солнечный. В общем, я к чему… Я бы на твоем месте послал все — и рванул, куда глаза глядят! Нэх везде место найдется!
— Крэш, — тихим рокотом прозвучал голос нэх Кэддока. И как только такой голос в не особо большом, приземистом теле помешался. — Еще немного — и твоим прозвищем будет Длинный Язык.
— Да ну вас! — искренне обиделся тот.
А Аэно рассмеялся, так же холодно, как и говорил, кивнул:
— Я запомню это прозвище, нэх Кэддок.
На это огневик грохнул кружкой об стол и, порывисто встав, вышел вон. По сравнению со спокойным, сдержанным Кэльхом… Да не выдерживал он никакого сравнения, горел вкривь и вкось, совсем не умея держать себя в руках и не понимая окружающих.
Хмыкнув, Аэно зажег на ладони яростное, почти белое пламя, опомнился, утишил его, превращая в крохотного рысенка, и отпустил на стол. Уруш тут же любопытно ткнулся носом в кусочек копченого мяса, положенный перед ним Аэно, улегся и обнял подношение лапками. От мяса вскоре остался только уголек, не давший даже дыма.
— Куда мы едем, нэх Кэддок? — Аэно пальцем поглаживал спинку довольного рысенка — это приносило успокоение. Еще больше его принес бы Уруш, на которого можно было лечь и зарыться в огненную шерсть, но за неимением такой возможности, приходилось довольствоваться малым.
— В земли рода Крови Земли. Тебе разве не говорили? — удивленно взглянул поверх кружки земляной, и бровью не поведший на столь явное проявление силы неприлично молодого огневика.
— Нет. Я не знаю даже имени моего жениха.
— Нэх Чемс Кровь Земли. Неплохой, в сущности, человек, — из уст нэха Кэддока это звучало весомо, чувствовалось, что тому же Крэшу такого определения в ближайшее время не видать. А возможно, и никогда.
Аэно словно наяву услышал негромкий размеренный голос, в который вплеталось потрескивание пламени в очаге Учебной башни: «В самом начале войны Темных и Светлых отряд последних захватил в плен трех молодых нэх из Огненных — двух братьев, старшего и младшего, и среднюю — сестру. История не сохранила, что им было нужно узнать, но старшина отряда приказал пытать нэх, пока не расскажут все, что знают. Первым умер старший огневик, не сказав ни слова, и смерть его была страшной. Следующей стала сестра».
Он помнил, как озлился на этих словах, и вовсе не на возможный поклеп на Светлых — нет, на то, что те посмели тронуть женщину, война там или не война.
«Ее мучили на глазах у младшего брата, и, когда она, наконец, умерла, так же, как старший, не промолвив и слова, никакие путы и заклятья не сумели сдержать силу юного нэх. Он поднял вулкан, дозвавшись до самой Крови Земли — огненной лавы. В ней упокоились тела его родных, она же пожрала насильников и убийц, и тогда юноша поклялся, что, раз эта земля приняла его кровь, ему ее и защищать, отныне и до веку, не жалея той крови, что течет в его жилах. Он взял себе прозвище — Кровь Земли, а пошедший от него род, до сих пор владеющий тем майоратом, принял его родовым именем».
Аэно прикрыл глаза, кивнул:
— Если он похож на своего предка, возможно.
— О том не мне судить, — нэх Кэддок отставил опустевшую кружку. — Идем спать, завтра постараемся успеть перебраться через перевал. Не нравятся мне горы, опять по весне ворочаются.
— Перевал Экора всегда неспокоен, — пожал плечами Аэно, поднимая Уруша на ладони и пряча-гася его у сердца. — Доброй ночи, нэх Кэддок.
— И тебе, нэх, и тебе…
Привычно-туманное утро Аэно встретил на крыльце трактира, глядя, как разгорается пурпуром, алым, золотом туман, как оседает он на зелень алмазными каплями. Отсюда все еще прекрасно виден был пятиглавый Отец Ветра, и Аэно, повернувшись в сторону его золотой короны, шепнул привычное:
— Айэ, Эфар.
После Лельяна пошли только ата-ана и крохотные хутора, вскоре исчезли и они: дорога запетляла между серо-белых скальных клыков, потом и вовсе принялась карабкаться вверх, выше и выше, к седловине перевала. Где-то здесь, среди разнотравных уступчатых террас, прятались пастушьи поселения; проезжая мимо, они видели мужчин в косматых шапках и тяжелых войлочных плащах, стороживших отары тонкорунных овец и провожавших маленький отряд суровыми и настороженными взглядами. Еще выше, где уже не было трав, только мхи, Аэно почудился внимательный, но чуждый всему человеческому взгляд в спину. По сторонам от узкой тропы то и дело с шорохом и стуком срывались вниз потревоженные весенними водами и тающими снежниками мелкие камни.
— Просыпаются, — проворчал в один из таких моментов нэх Кэддок.
Ехавший позади Аэно Крэш услышал, заозирался беспокойно, теребя поводья.
— Свечку зажечь, все такое? — огневик хмыкнул. — Только не хвались, что едва приняв силу, побежал на угли, как какой Солнечный. В общем, я к чему… Я бы на твоем месте послал все — и рванул, куда глаза глядят! Нэх везде место найдется!
— Крэш, — тихим рокотом прозвучал голос нэх Кэддока. И как только такой голос в не особо большом, приземистом теле помешался. — Еще немного — и твоим прозвищем будет Длинный Язык.
— Да ну вас! — искренне обиделся тот.
А Аэно рассмеялся, так же холодно, как и говорил, кивнул:
— Я запомню это прозвище, нэх Кэддок.
На это огневик грохнул кружкой об стол и, порывисто встав, вышел вон. По сравнению со спокойным, сдержанным Кэльхом… Да не выдерживал он никакого сравнения, горел вкривь и вкось, совсем не умея держать себя в руках и не понимая окружающих.
Хмыкнув, Аэно зажег на ладони яростное, почти белое пламя, опомнился, утишил его, превращая в крохотного рысенка, и отпустил на стол. Уруш тут же любопытно ткнулся носом в кусочек копченого мяса, положенный перед ним Аэно, улегся и обнял подношение лапками. От мяса вскоре остался только уголек, не давший даже дыма.
— Куда мы едем, нэх Кэддок? — Аэно пальцем поглаживал спинку довольного рысенка — это приносило успокоение. Еще больше его принес бы Уруш, на которого можно было лечь и зарыться в огненную шерсть, но за неимением такой возможности, приходилось довольствоваться малым.
— В земли рода Крови Земли. Тебе разве не говорили? — удивленно взглянул поверх кружки земляной, и бровью не поведший на столь явное проявление силы неприлично молодого огневика.
— Нет. Я не знаю даже имени моего жениха.
— Нэх Чемс Кровь Земли. Неплохой, в сущности, человек, — из уст нэха Кэддока это звучало весомо, чувствовалось, что тому же Крэшу такого определения в ближайшее время не видать. А возможно, и никогда.
Аэно словно наяву услышал негромкий размеренный голос, в который вплеталось потрескивание пламени в очаге Учебной башни: «В самом начале войны Темных и Светлых отряд последних захватил в плен трех молодых нэх из Огненных — двух братьев, старшего и младшего, и среднюю — сестру. История не сохранила, что им было нужно узнать, но старшина отряда приказал пытать нэх, пока не расскажут все, что знают. Первым умер старший огневик, не сказав ни слова, и смерть его была страшной. Следующей стала сестра».
Он помнил, как озлился на этих словах, и вовсе не на возможный поклеп на Светлых — нет, на то, что те посмели тронуть женщину, война там или не война.
«Ее мучили на глазах у младшего брата, и, когда она, наконец, умерла, так же, как старший, не промолвив и слова, никакие путы и заклятья не сумели сдержать силу юного нэх. Он поднял вулкан, дозвавшись до самой Крови Земли — огненной лавы. В ней упокоились тела его родных, она же пожрала насильников и убийц, и тогда юноша поклялся, что, раз эта земля приняла его кровь, ему ее и защищать, отныне и до веку, не жалея той крови, что течет в его жилах. Он взял себе прозвище — Кровь Земли, а пошедший от него род, до сих пор владеющий тем майоратом, принял его родовым именем».
Аэно прикрыл глаза, кивнул:
— Если он похож на своего предка, возможно.
— О том не мне судить, — нэх Кэддок отставил опустевшую кружку. — Идем спать, завтра постараемся успеть перебраться через перевал. Не нравятся мне горы, опять по весне ворочаются.
— Перевал Экора всегда неспокоен, — пожал плечами Аэно, поднимая Уруша на ладони и пряча-гася его у сердца. — Доброй ночи, нэх Кэддок.
— И тебе, нэх, и тебе…
Привычно-туманное утро Аэно встретил на крыльце трактира, глядя, как разгорается пурпуром, алым, золотом туман, как оседает он на зелень алмазными каплями. Отсюда все еще прекрасно виден был пятиглавый Отец Ветра, и Аэно, повернувшись в сторону его золотой короны, шепнул привычное:
— Айэ, Эфар.
После Лельяна пошли только ата-ана и крохотные хутора, вскоре исчезли и они: дорога запетляла между серо-белых скальных клыков, потом и вовсе принялась карабкаться вверх, выше и выше, к седловине перевала. Где-то здесь, среди разнотравных уступчатых террас, прятались пастушьи поселения; проезжая мимо, они видели мужчин в косматых шапках и тяжелых войлочных плащах, стороживших отары тонкорунных овец и провожавших маленький отряд суровыми и настороженными взглядами. Еще выше, где уже не было трав, только мхи, Аэно почудился внимательный, но чуждый всему человеческому взгляд в спину. По сторонам от узкой тропы то и дело с шорохом и стуком срывались вниз потревоженные весенними водами и тающими снежниками мелкие камни.
— Просыпаются, — проворчал в один из таких моментов нэх Кэддок.
Ехавший позади Аэно Крэш услышал, заозирался беспокойно, теребя поводья.
Страница 86 из 113
