Делай, что должно

Воздух казался густым и неповоротливым, он даже пах по-другому, непривычно тяжело, забивая ноздри запахом прелой лесной подстилки, незнакомых деревьев, цветов, зеленеющих полей. Все чувства просто вопили о том, что вокруг что-то неправильно, не так. Дома в это время только лезли из земли тонкие всходы, поля — крохотные квадратики, полоски, там, где только можно было найти пригодную для возделывания землю, — щетинились зелеными иглами, полыхали белым и розовым цветом сады — низкорослые, словно корявые кустики, деревца, жадно вцепившиеся в каменистую землю, на краткий срок одевались в ароматные облака цветов. Аэно зацепился за это несоответствие, подогнал кобылу каблуками, равняясь с нехом Кэддоком.

— Почему здесь так, словно уже лето? Поля в зеленом уборе… И сады отцвели.

— Потому что сейчас лето, — пожал плечами тот.

— Но ведь только весна! Скоро будет праздник Первого меда… — растерянно сказал юноша.

— Так то в горах. У нас уже и зеленая дымка давно сошла, листьями развернулась, — хмыкнул нэх.

Аэно вздохнул, придерживая кобылу, чтобы вернуться на свое место в отряде. Подумав, снял и уну, аккуратно свернул и сунул в седельный вьюк, оставшись в одной только рубахе. Некоторое время спустя расстегнул и браслеты, закатывая рукава — было жарко и душно, так, как никогда не бывало в Эфаре.

— А это у тебя откуда? — сунул нос поближе неугомонный Крэш.

Нос у него был короткий и вздернутый, по нему так и хотелось заехать локтем. Аэно снова сдержался, понимая, что вот именно сейчас очень, просто безмерно благодарен отцу за строгое воспитание и терпение.

— Подарок, — ладонь накрыла запястье с намотанным на него плетеным шнурком с подвесками, словно чужой любопытный взгляд мог повредить ему.

— А, ясно, — Крэш потерял интерес моментально, отвернулся, принявшись мурлыкать себе под нос какую-то песенку, барабаня в такт по бедру. Кажется, здесь подарки были чем-то особенным, к чему даже такие настырные личности, как он, не лезли.

На ночь опять остановились в трактире. Похоже у нэх Кэддока — а именно он, без сомнения, был командиром небольшого отряда — не было приказа везти Аэно как можно быстрее. Нет, они не медлили, но и не спешили. Въехали в город вечером — хорошо, значит, вечер проведут, отдыхая, дальше не поедут. Поедят, поспят, погреются у очага. Крэш грелся, плюхнувшись прямо на пол и ни капли не смущаясь людей в зале, жмурился от удовольствия. Потом вытащил из пламени за шкирку клочковатого огненного кошака и потащил наверх. Наверное, хотел прогреть постель: камин в общем зале будет гореть еще долго. Кошак висел тряпочкой и только хвостом подергал, когда им задели перила.

Аэно во время таких ночевок доставалась отдельная комната. То ли дань уважения, то ли нежелание стеснять чужим присутствием. То ли еще один шанс сбежать: открыть ночью окно, спуститься к конюшне, и поминай, как звали. На окно он долго глядел только в первый раз, после чего лег спать. И больше даже не задумывался об этом.

Путь по Ташертису занял почти полторы недели, за которые Аэно слегка свыкся с жарой и притерпелся к духоте. И только удивленно хлопал глазами, когда понял, что его спутники считают эту погоду довольно прохладной, услышав на вечернем привале, как воины ворчат между собой о не особенно теплой весне.

— Простите, что влезаю в разговор, — он воспитанно остановился в шаге от них, — но какая же, по вашему, теплая весна?

Боль за время пути притупилась, хотя тоска осталась, но уже не столь острая, только выматывающая и тягучая, как каменная смола. А еще остался страх: кто-то ведь подослал к Кэльху убийцу, и то, что огненный его сжег, еще не значит, что организатор потехи прекратил свою охоту. Аэно иногда ночами просыпался от выматывающе-страшных снов, ему снились лавины, наводнения, удушающие смерчи, и всегда в эпицентре мелькали выгоревшие до рыжины волосы, рассыпалась и гасла, не сумев помочь и спасти, огненная обережь. Аэно просыпался от того, что во сне прокусывал до крови губу, вызывал Уруша и долго лежал лицом в его шерсть. Так и засыпал. К утру огненный рысь рассеивался, но все равно это было гораздо лучше, чем ничего.

Аэно устал отмалчиваться, тянуло пообщаться, пусть и с чужаками, но ведь скоро ему придется стать для них своим, так почему не начать сейчас? И он отчаянно скучал по человеческому теплу, ведь большую часть пути проехал, закрываясь ото всех. Сейчас же жадно прислушивался к тому огню, что был частью этих людей.

— Теплая — это когда ветер не с ваших гор, — охотно пояснил ему старший. У этих троих была какая-то своя, внутренняя иерархия, и говорил один, с непривычно короткой курчавой темной бородкой.

— Может быть, ветер провожает огонь, — усмехнулся Аэно. — Мне здесь жарко.

Вояки понимающе посмотрели на его тонкую сорочку, у которой он распустил рукава только ради того, чтобы не расчесывать потом укусы незнакомых, но страшно неприятных насекомых, которые препротивно гундели ночами над ухом, но были неуловимы.