Язычница

И даже не понимание, которое она созерцала весь пир на лице одной из женщин в чьей-то свите. Нет… Жалость. Противную, навязчивую жалость — из тех, которую испытывают к больным животным.

Она пытается что-то сказать. Что-то подбадривающее, что-то, что могло бы ей помочь — по мнению Селены. Только вот Ветта нервничает. Ей так плохо, она так боится, что ей совершенно не хочется выслушивать чьи-то сожаления и советы. И Селена — её лицо, на котором явно видна маска наигранного сочувствия, жалости и гордости за то, что она такая хорошая и пытается кому-то помочь — лишь раздражает её. Ветте не нужна жалость, потому что она княгиня. Потому что она со всем справится сама.

Однако Селена не понимает. Во всяком случае, не понимает вежливой — относительно — улыбки и просьбы перестать заботиться о благополучии Ветты. Не понимает и того раздражения, которое явно написано на лице молодой княгини — Ветта никогда не умела хорошо скрывать свои эмоции. Селена пытается помочь. Навязчиво. Словно бы считает её благополучие своим личным делом. И княгиня сначала стоит, скрипя зубами, всё ещё надеясь, что княжна Изидор поймёт, что ей неприятно это внимание.

— Оставь меня в покое! — кричит Ветта. — Разве это так трудно — просто оставить меня в покое?!

Селена вздрагивает. Вздрагивает словно от удара, от пощёчины. Её взгляд становится злым, совершенно неприятным. Таким же холодным, как и у большинства старших Изидор во время пира. Все княжны вздрагивают. От неожиданности или от страха — княгине это безразлично. Пусть думают, что им хочется. Пусть ненавидят — только не жалеют. Потому что от жалости Ветта Певн расклеится. Потому что жалость добьёт её, сломает, сделает безвольной куклой… И девушке совершенно этого не хочется. Наверное, именно поэтому подобное чувство в глазах Селены так раздражает её. И девушка счастлива, что жалость сменилась неодобрением.

Крылья Ветты кровоточат. У самого основания. Хорошо ещё, что ничего не загноилось. Это так больно, что едва возможно держаться, стоять и пытаться сделать вид, что всё хорошо. Альджамал убивает её. Убивает медленно, осторожно… Сейчас. Потом, если верить легенде, написанной отцом, Альджамал будет раздирать душу Ветты на куски. Потом, если верить преданию, Альджамал превратит её в чудовище или сделает безвольной куклой. И второе девушку совершенно не устраивает.

Княжны больше не щебечут. Теперь они всё делают в тишине. В гробовой тишине — как хочется пошутить княгине.

Ветту укладывают в кровать, накрывают её ноги одеялом, а потом… Потом все девушки уходят, оставляя её в одиночестве. Она так и остаётся лежать, чувствуя огромную жалость к себе самой. Постель кажется очень мягкой и удобной, и если бы Ветта увидела что-то подобное на Леафарнаре, она чувствовала бы себя счастливой. Если бы Ветта была сейчас на Леафарнаре, она бы чувствовала себя куда лучше — там сам уровень словно защищал её, помогал ей. И никто на свете не смог сделать бы ей что-то дурное.

Актеон появляется почти через час после того, как его кузины покинули Ветту и разбрелись по собственным комнатам. Он кажется раздражённым. Очень раздражённым, и девушка едва может понять, почему. Она не могла и представить, что та невинная шутка на пиру может кого-то так сильно разозлить. Или, возможно, дело было в их первой встрече, когда Ветта пыталась украсть его коня? Впрочем, не слишком-то важно, из-за чего именно он сердится. Потому что княгине тоже есть за что на него сердиться. Потому что она тоже вспыльчива. Пусть даже Альджамал не принимает её, она вовсе не собирается сдаваться на милость врагу.

— Я прекрасно видел, как он смотрел на тебя, — шипит Актеон. — Киндеирн не тот мужчина, рядом с которым кто-либо хотел бы видеть свою жену.

Девушка чувствует, как в её груди поднимается ярость. Как он смел говорить ей о подобном, если весь пир не отходил от той женщины, если весь пир не отпускал её от себя, смотрел на неё влюблёнными глазами и даже не подходил к собственной жене? Ветта чувствует злость. Ей хочется придушить этого мальчишку — он старше её всего года на два — собственными руками. Ей хочется сделать ему больно, впрочем, по его глазам она видит, что он желает причинить боль ей самой.

Как он смел говорить ей о том, что её поведение было недостаточно правильным, недостаточно скромным? Возможно, она действительно слишком долго танцевала с Киндеирном — который, следует отметить, не позволил себе ничего лишнего, который не позволил себе ни одного грубого слова в её адрес. Но Актеон почти прижимался к Сибилле. Любой из гостей мог увидеть, как наследный князь Изидор почти что целует великую княжну в шею.

Девушке безумно хочется усмехнуться и ядовито поинтересоваться, как он сумел её увидеть, если весь вечер таращился только на свою тётю. Девушке безумно хочется залепить ему затрещину за то, что при всех так опозорил её — она и без того прекрасно понимала, как некрасива, так зачем же было это показывать всем.