Язычница

Он бы с радостью не видел бы их обеих — эти две женщины наскучили ему настолько сильно, что порой ему кажется, что он может в любой момент возненавидеть её. Актеону до полусмерти надоел Альджамал — порой ему кажется, что от того, что было в этом уровне дорогого, важного, значимого, уже ничего не осталось. Возможно, на Вайвиди будет лучше, возможно, на Вайвиди можно будет вдохнуть спокойно и отдохнуть. В конце концов, там просто одна крепость, которую штурмовали только один раз за всю её историю — когда Изидор разграбили тот магический орден. Ревел Гремелт как-то упоминал, что подобные цитадели строились очень давно — ещё в первой или второй тысяче, то ли божествами, то ли аварами, то ли кем-то из первосвященников (ещё тех, которых называли жрецами), а Нарцисс говорил, что цитадель на Вайвиди точно не из числа тех древних магических крепостей, что она была построена не раньше четвёртой или даже пятой тысячи, что не стоит всех тех усилий, приложенных Изидор, чтобы захватить её. И, если магические крепости сумели бы выдержать любую атаку, даже самую сильную, даже атаку объединённой армии шести генералов, обычная крепость рухнет под таким напором, обрушится, станет совершенно бесполезной… Обычная крепость не выдержит штурма, если на неё нападёт Киндеирн — пусть даже он отступает, нельзя исключать вероятности, что он готовит для Изидор какую-нибудь гадость. От алого генерала можно ожидать любой подлости, любого преступления… Он способен на всё. И Актеон очень надеется, что в таком случае стены крепости на Вайвиди окажутся достаточно прочны. Иначе придётся искать новую цитадель, захватить её…

— И забери с собой свою медведицу, — презрительно кривит губы великая княжна.

Она никогда не любила Ветту. С самого первого дня, а, возможно, и раньше — это ведь Сибилла подбирала ему невесту. Пусть в самом начале, когда прошли все свадебные торжества, это и не было так заметно, но… Годы шли, а Ветта так и не смогла родить наследника, да и характер у неё был не слишком-то покладистый. Они всегда ссорились, почти с того самого дня, когда Ветта — это произошло месяца через два после венчания — заявила, что, возможно, наследному князю стоит жить в своём собственном поместье, а не в Дараре со всеми.

Ветта, действительно, чем-то внешне напоминала медведицу. Впрочем, теперь, после стольких тысяч лет брака, Актеон не мог сказать, что его княгиня была так уродлива, как казалось ему в первую их встречу. Но она куда крупнее Сибиллы, она неповоротлива и слишком резка в обхождении — кузины Актеона в один голос твердят, что у княгини нет никакого воспитания. Ветта кажется почти неуклюжей, однако она физически довольно сильна, хорошо ездит верхом и многое умеет. Впрочем, это князь стал замечать только совсем недавно.

У Ветты всегда был отвратительный характер, и у Сибиллы не лучше, но только последняя была великой княжной, ей можно было простить подобный недостаток, ей, по правде говоря, можно было простить любой недостаток, а Ветта… Актеон не смог поладить со своей княгиней. Возможно, они оказались слишком разными, возможно, они оказались, наоборот, слишком похожи… Пожалуй, если бы князь не был после свадьбы слишком несправедлив к ней, у них и могло бы получиться некое подобие семьи, но… Сейчас, наверное, было уже поздно.

Актеон никогда не любил свою жену. Обыкновенно он всегда разрешал Сибилле или кому-либо ещё из Изидор над ней откровенно потешаться — ему и самому эта вздорная девчонка казалась слишком нескладной, чтобы быть княгиней. Ему иногда даже нравилось, что над ней смеялись — Ветта добавляла ужасно много проблем, была вечно неудобной, на любом пиру казалась такой чужой в золотых чертогах Дарара. Наследный князь устал терпеть её. Во всяком случае, теперь он твердил себе именно это. А много тысяч лет назад твердил, что просто не может к ней привыкнуть. Даже немного забавно то, что он устал от неё, так и не успев привыкнуть — около пятнадцати тысяч лет из двадцати шести тысяч лет их брака он провёл вдали от неё, воюя за славу своего рода.

Актеон старается вспомнить те сердитые серые глаза в их первую встречу, старается вспомнить те растрёпанные косы, одну из которых он зажал в руке, и кинжал, приставленный к её горлу. Ему кажется, что она теперь стала совершенно другой. Впрочем, немудрено — прошло двадцать шесть тысяч лет, за этот срок любой сможет измениться, стать совершенно иным. Должно быть, сам Актеон тоже изменился за это время. Стал в чём-то куда мягче, куда менее принципиальным… Он до сих пор поддерживал ту войну, которую развязал его княжеский род, до сих пор презирал тех, кто стремился отвертеться, не участвовать, ничего не слышать ни о сражениях, ни о затратах (как Нарцисс, который почти сразу сказал, что эта бойня его никаким образом не будет касаться), но теперь эта точка зрения не стала представляться ему единственно верной.