Язычница

Ветта вздрагивает. Она кое-как встаёт с камня и поднимает глаза, чтобы увидеть человека, который к ней обращается. И едва не садится обратно, когда видит его. Этого человека, с которым она танцевала тогда на пиру. Видит эти всё понимающие глаза и усмешку на тонких губах…

Киндеирн был таким же, как и на свадебном пиру. Нисколько не изменился за все эти годы — разве что в зелёных глазах прибавилось… Опыта, знаний, мудрости? Ветта и сама не могла сказать, чего же именно. Он был совершенно таким же — алым смеющимся генералом в чёрной одежде.

Тем самым генералом, с которым она танцевала на собственном свадебном пиру. Он нисколько не изменился за прошедшее время. Остался таким же величественным и насмешливым одновременно, каким и был в тот самый злосчастный день, когда Ветту обвенчали с Актеоном. Он был тем мужчиной, в которого княгиня могла бы влюбиться, если бы не обстоятельства.

— Что же вы так не бережёте себя, милая княгиня? — смеётся Арго, накидывая на плечи Ветты свой алый плащ.

Когда-то давно — княгиня и не помнит, когда это было — Киндеирн был в её воображении одним из самых ужасных чудовищ. Почти таким же как Смерть или Война. Должно быть, он и был самой Войной. Или её воплощением. Когда-то давно — когда Ветта ещё верила в сказки и справедливость — Киндеирн был воплощением всех кошмаров её матери. Он был чудовищем. Самым настоящим чудовищем, заслуживающим если не смерти, то всяческого презрения. Но сейчас Ветта чувствовала чудовищем и себя саму.

Ветте ужасно хочется разрыдаться, уткнувшись лицом в его плечо. Ветте хочется чувствовать себя той маленькой девочкой, которая ещё никого не боялась и думала, что сможет пережить любую беду. Ветте хочется почувствовать себя ребёнком, беззаботным и наивным.

Ей хочется перестать быть княгиней, княжной, женщиной, хочется забыться и очнуться в тот самый день, когда Нарцисс Изидор приехал на Леафарнар. И понять, что всё ей просто приснилось — и Сибилла, и Актеон, и Арго. Обнаружить, что существует только лес, только терем и девичьи забавы. И больше ничего — ничего на свете. И что Ибере — лишь сказка для пытливых детей. Сказка, которой никто не поверит.

— Я убила своего мужа, — тихо говорит она, сама не слишком хорошо понимая, для чего это делает. — Перерезала ему горло. И усыпила солдат, которыми он командовал.

Вряд ли это признание может сослужить ей хорошую службу. Впрочем, Ветте всё равно. Если даже её захотят убить — ей совершенно всё равно. Прошли те времена, когда Ветта чего-то боялась. Да и с Арго куда лучше быть ему просто другом, просто преданным другом, чем бояться его.

Арго бережно проводит рукой по её волосам. И Ветта думает лишь, что руки у него всё такие же горячие, как и прежде. Он осторожен, а в его глазах княгиня видит понимание, которого ей так не хватало за всё время в роду своего мужа. Возможно, думается ей, если бы её выдали замуж не за этого глупого мальчишку Актеона, она бы могла когда-нибудь стать счастлива. И почему-то в этот миг княгине становится настолько тоскливо, будто кто-то тисками схватил её сердце…

— Вы найдёте там лишь пепелище, — шепчет Ветта, прижимаясь к груди алого генерала. — Я сожгла их всех.

От Киндеирна пахнет металлом и тёплым хлебом. Княгиня уверена, что его руки по локоть в крови, но это нисколько не отталкивает её. Даже наоборот. Ветта тянется к нему. Тянется, потому что чувствует в нём силу, чувствует в нём уверенность, которой никогда не было в Актеоне. Потому что княгиня видит в Арго человека, каким бы ужасным чудовищем он ни был. Потому что княгиня никогда не видела в Актеоне достаточной силы, чтобы можно было его хоть сколько-нибудь уважать.

Она чувствует, как силы покидают её, но всё ещё сдерживается, чтобы не заплакать. Она — княгиня. Она — язычница, которую князь Нарцисс увёз с Леафарнара. Язычницы не плачут. А языческие богини — тем более. Как-то Нарцисс называл её языческой богиней с севера. И Ветта улыбалась. Смеялась его шутке. А Сибилла — эта изысканная ведьма юга — кривила свои красивые губы и брезгливо хмурилась.

Ещё много времени проходит, прежде чем Ветта оказывается дома.

И Леафарнар встречает её снегом — как из давно забытого сна. Леафарнар встречает её ясным голубым небом и старым чёрным вороном. Темнеющими верхушками деревьев и замёрзшей речкой. И множеством собак и лошадей — похожих на тех, которых оставляла на уровне певнская княжна, как две капли воды, но всё-таки совершенно других… И конь, похожий на Шалого — того самого, подаренного когда-то отцом…

И Ветта улыбается. Наверное, впервые за долгие годы она чувствует поддержку родной земли.

Дрова трещат в печке, наполняя весь терем теплом. За этими стенами холодно, и лучше лишний раз не выказывать носу из дома, когда за окном бушует метель. В горнице довольно темно, свеча догорает, а великая княгиня всё продолжает шить — теперь ей приходится чинить много одежды, потому что каждый день что-нибудь да рвётся.