1887 год

Джон уставился в стол, Айрин смотрела в окно, только Мэри смотрела то на меня, то на Джона, то на дверь.

— Ничего, — сказал я. — Сейчас это просто… настроение. Лучше его не трогать, пока он не справится сам. Миссис Форестер, чуть не забыл, что у нас с горничной?

— Горничную я подыщу. Но вот как вы обойдетесь без вашей экономки?

— Я заберу ее обратно, когда все это закончится. Это же не на всю жизнь. Берта ведет дом, но по большому счету я могу обойтись и без экономки. Я практически живу на работе. Просто Берта у меня очень давно и пользуется полным доверием.

Джон попросил разрешения и закурил. Как только Шерлок вышел, он тут же замолчал и ушел в себя. Мы с дамами как-то пытались поддерживать разговор, хотя я заметил по взглядам, которые бросала мисс Морстен в сторону двери, что она порывается подняться наверх, в детскую.

Шерлок Холмс

Я понимал, что своим уходом испорчу всем настроение, но еще больше я бы испортил его, если бы еще хоть несколько минут просидел в гостиной. При всех моих актерских талантах я никогда не умел играть, когда дело касалось лично меня или моих близких. Уотсон хотя бы получил возможность как-то отвлечься на сочинение того кошмарного сюжета, который ему предлагали. Ведь совершенно очевидно, что, появись в деле полиция, не видать бы мисс Морстен сокровищ как своих ушей. Впрочем, оставались еще четки. Хороший способ объяснить читателям, каким образом Уотсон смог бы купить практику. Ведь они были совершенно уверены, что мой компаньон все свое время тратит на то, что помогает мне в расследованиях и пишет рассказы.

Слушая, как фантазия уводит сидящих за столом все дальше, в такие дебри, в которых только Уотсон потом смог бы разобраться, я подмечал исподволь некоторые вещи, которые, боюсь, не замечали остальные. Я видел, что Айрин по большей части смотрит на Майкрофта, а тот, взволнованный другим, слишком нарочито переглядывается с Уотсоном. Я устал следить за тем, как все больше возрастает их паника, и поднялся наверх, в детскую.

Когда я вошел, Сесил был занят важным делом — он что-то сосредоточенно рисовал, так что даже не сразу меня заметил.

— К тебе можно? — спросил я.

— Конечно! — обрадовался мальчик. — Смотри, я рисую про тогда и про сегодня. Это лошади, это мама, это доктор, это мы с тобой. А это про тогда: тут вот две кошки — это мама и Мэри, а это ты и доктор, и мистер Майки. А это я. И сейчас еще я тут себе двух братьев дорисую.

Лошади напоминали огурцы на ножках, но, в общем, были узнаваемые. Сесил впереди меня на лошади сидел так, что, будь это в реальности, Айрин меня бы четвертовала: я ж подвергал жизнь ребенка такой опасности.

— Это жираф? — спросил я про пятнистый огурец с длинной шеей. — Ты мне хвост забыл пририсовать.

— Это потому что он стоял ко мне лицом. То есть мордой. И я не знаю, какой у него хвост. Как у льва?

— Немного похож, да. И на конце кисточка.

Я поставил рядом второй стул.

— Это ты? — спросил я, указывая на человечка. — А почему у тебя два брата?

— Так у тебя же два? Я тоже хочу двух. Втроем можно играть, догонять, например. Вдвоем догонять не интересно, а если один догоняет сразу двух — интересно.

— Почему у меня два брата? — не понял я. — У меня один брат — Майкрофт.

— А доктор Уотсон?

— Доктор — мой самый большой друг.

— А я думал, тоже брат. Ну и у меня тогда пусть будет один брат и один друг. А мистеру Майки он тоже не брат, значит?

— Как он может быть братом Майки? У нас с Майкрофтом были свои родители, а у Джона — свои.

— Жалко. То есть доктора. Ну то есть у него, значит, вовсе нет братьев? Как у меня?

— У него был старший брат, но он много болел и умер.

— Как это? Зачем? — всполошился Сесил.

— Его, к сожалению, нельзя было вылечить. Доктора не все умеют лечить. Предвижу твой вопрос: доктор Уотсон тогда был очень далеко, в Афганистане.

— Но ведь не все, кто болеет, умрут?

— Конечно, нет, не волнуйся. — Я погладил Сесила по спине.

— Я понял. Вы только с мистером Майки братья, и поэтому у вас хвосты одинаковые. А доктор Уотсон даже цвета другого. А я буду как мистер Майки. Раз мама у меня кошка, и Мэри тоже кошка, то из меня тоже получится лев, правильно?

— Львенок. Но почему я тогда жираф, если мой брат — лев?

— Не знаю… Но ты не переживай, — утешил меня Сесил, — жираф же красивый. И видит все самый первый. Ой, а может, у тебя папа был жираф? Или мама. Ты на кого похож больше?

— На обоих сразу. Но отец тогда был точно лев, потому что Майкрофт на него очень похож. Мама не знаю на кого была похожа, но она не была высокой.

Откровенно говоря, в этой компании жираф выглядел белой вороной, что, собственно, было правдой. Сесил продолжал философствовать. У него это получалось очень мило, как у всех детей в подобной ситуации.