Большую часть своей сознательной жизни некоторые из нас пытаются понять, почему всё именно так, а не иначе… А так же кому именно принадлежит наш внутренний голос, ведь, порою, тот озвучивает поистине невообразимый ужас!
Добавить в моё избранное
732 мин, 8 сек 15905
Наваждение тут же исчезло. Отрепья тумана поредели, в лицо ударили мелкие капли дождя. В ушах шумел ветер, под ногами пузырилась грязь.
Глеб замер у «десятки» и нервно шарил по карманам брюк.
Марина обхватила плечи руками, исподлобья глянула на мужа.
— Может, всё-таки объяснишь, что происходит? — сипло спросила она, зябко вздрагивая от каждого поры ветра. — Ты пугаешь меня.
Глеб выронил брелок, быстро наклонился и подобрал.
— Нам нужно срочно вернуться в город.
— Что случилось? — Марина напряглась.
Она была готова услышать в ответ всё что угодно, но во тьме лишь злорадно пропищала сигналка.
Глеб открыл дверцу, ураганом влетел в салон.
— Чего ты молчишь?!
Муж ничего не ответил, отчего Марину затрясло уже по-настоящему.
— Ты говорить, что ли разучился?! С детьми что-нибудь? — Марина почувствовала, как руки, сами собой, тянуться к карманам кофточки, пытаясь нащупать спасительные таблетки. — Не игнорируй меня, слышишь! — Последнее уже больше походило на истерику, и Глебу пришлось ответить:
— Там… дома… Вещи кое-какие остались Сергеевы. Надо бы привезти.
— Вещи?! — вскипела Марина, моментально забыв про таблетки. — Так это ты из-за вещей такой?!
Глеб вытер ладони о брюки.
— Просто там кое-что есть… Важное. Надо бы от этого избавиться поскорее.
— Ты про собаку?
Глеб нездорово вздрогнул.
— Да… Нет.
— Так да или нет?
Глеб молча включил зажигание. «Десятка» что-то обиженно пробурчала, но завелась с первого же оборота. В сыром воздухе повис запах выхлопа. Застучали клапана. Скрипнули дворники.
— Садись, — прохрипел Глеб, прислушиваясь к недовольному ворчанию двигателя. — По дороге всё расскажу.
Григорий Викторович не спеша брёл вниз по Братиславской в сторону ЦПКиО. Он продвигался тем же маршрутом, что совсем недавно прошли Светка и Юрка.
Следователь доехал на 6-м троллейбусе до остановки «Улица Братиславская», ещё изначально решив прогуляться до комплекса «Братиславский» пешком, тем более что и транспорт дальше не шёл: троллейбусная линия сворачивала в сторону Полетаева, не оставляя особого выбора. Заодно Григорий Викторович намеревался поразмыслить над тем незатейливым клубком, что беспорядочно вертелся в его голове, то и дело распуская отдельные ниточки и ехидно пошевеливая затянутыми узелками неизвестности.
Следователь прекрасно понимал, что всему виной — усталость, явившаяся отголоском чрезмерного перенапряжения, постоянного недосыпания и монотонного отравления организма никотином и кофеином. Рано или поздно, всё это должно затянуться на шее узлом. Только, вот, где и когда? Дома ли, на больничной койке, или в рабочем кабинете — какая разница. Григорий Викторович старался не думать о неизбежном, в который уже раз безуспешно пытаясь направить поток несговорчивых мыслей на разрешение куда более насущных проблем. Однако проблемы упирались в вопросы, а ответы на последние по-прежнему не находились.
«А может, и впрямь пора на покой? Ведь и голова уже не та. Мысли — атрофировались. А организм и вовсе зациклен повседневностью. Что-то будет дальше… Не сойти бы с ума, пытаясь решить очередную задачку, с множеством неизвестных. Хотя информации — навалом. Не получается её обобщить, так чтобы на каждый ход отыскивался вразумительный ответ. Где же вы — интуиция, логика, дедукция? На кого бросили старого следака? Неужто думаете, что мне, самое то, с мужиками во дворе в домино резаться, а не уголовные задачки обмозговывать? Ох, опять не о том думаю».
Григорий Викторович редко думал о дне, когда он навеки покинет родные пенаты, — сама мысль об этом казалась абсурдной, двуликой, не несущей определённого смысла. Это всё равно, что птице обзавестись самосознанием и в кои-то веки задуматься о том дне, когда она больше не сможет взлететь. Да, смысл, вне сомнений, утратится, и птица погибнет. Нет, не сразу, спустя какое-то время, изведя себя дурными мыслями, относительно того, что ждёт за чертой, переступить которую придётся, как ни крути. А новый день настанет — с тобой или без тебя, — карусель жизни будет крутить вечно, чего бы ни кричали по этому поводу дипломированные специалисты, прикрываясь найденной истиной. Жизнь человека, как взмах крыла птицы — вот он полёт, что обнадёживает, неся радость и восторг, а вот падение, которое неизбежно. Оно больно ударит. Как бьют перемены.
— Мы попросту боимся перемен, какими бы они ни были.
Так он и брёл по пустынной промозглости, терзая душу неприятными мыслями. О работе думать не получалось, о жизни — не хотелось, а о чём-то нейтральном — было превыше его сил. Вечер уже всецело вступил в свои законные права, и над головой Григория Викторовича проснулись горбатые фонари. Они разгорались не спеша, с трудом отходя от превратностей дневного сна, попутно покачивая своими плоскими, как у жирафов, головами под порывами безудержного ветра.
Глеб замер у «десятки» и нервно шарил по карманам брюк.
Марина обхватила плечи руками, исподлобья глянула на мужа.
— Может, всё-таки объяснишь, что происходит? — сипло спросила она, зябко вздрагивая от каждого поры ветра. — Ты пугаешь меня.
Глеб выронил брелок, быстро наклонился и подобрал.
— Нам нужно срочно вернуться в город.
— Что случилось? — Марина напряглась.
Она была готова услышать в ответ всё что угодно, но во тьме лишь злорадно пропищала сигналка.
Глеб открыл дверцу, ураганом влетел в салон.
— Чего ты молчишь?!
Муж ничего не ответил, отчего Марину затрясло уже по-настоящему.
— Ты говорить, что ли разучился?! С детьми что-нибудь? — Марина почувствовала, как руки, сами собой, тянуться к карманам кофточки, пытаясь нащупать спасительные таблетки. — Не игнорируй меня, слышишь! — Последнее уже больше походило на истерику, и Глебу пришлось ответить:
— Там… дома… Вещи кое-какие остались Сергеевы. Надо бы привезти.
— Вещи?! — вскипела Марина, моментально забыв про таблетки. — Так это ты из-за вещей такой?!
Глеб вытер ладони о брюки.
— Просто там кое-что есть… Важное. Надо бы от этого избавиться поскорее.
— Ты про собаку?
Глеб нездорово вздрогнул.
— Да… Нет.
— Так да или нет?
Глеб молча включил зажигание. «Десятка» что-то обиженно пробурчала, но завелась с первого же оборота. В сыром воздухе повис запах выхлопа. Застучали клапана. Скрипнули дворники.
— Садись, — прохрипел Глеб, прислушиваясь к недовольному ворчанию двигателя. — По дороге всё расскажу.
Григорий Викторович не спеша брёл вниз по Братиславской в сторону ЦПКиО. Он продвигался тем же маршрутом, что совсем недавно прошли Светка и Юрка.
Следователь доехал на 6-м троллейбусе до остановки «Улица Братиславская», ещё изначально решив прогуляться до комплекса «Братиславский» пешком, тем более что и транспорт дальше не шёл: троллейбусная линия сворачивала в сторону Полетаева, не оставляя особого выбора. Заодно Григорий Викторович намеревался поразмыслить над тем незатейливым клубком, что беспорядочно вертелся в его голове, то и дело распуская отдельные ниточки и ехидно пошевеливая затянутыми узелками неизвестности.
Следователь прекрасно понимал, что всему виной — усталость, явившаяся отголоском чрезмерного перенапряжения, постоянного недосыпания и монотонного отравления организма никотином и кофеином. Рано или поздно, всё это должно затянуться на шее узлом. Только, вот, где и когда? Дома ли, на больничной койке, или в рабочем кабинете — какая разница. Григорий Викторович старался не думать о неизбежном, в который уже раз безуспешно пытаясь направить поток несговорчивых мыслей на разрешение куда более насущных проблем. Однако проблемы упирались в вопросы, а ответы на последние по-прежнему не находились.
«А может, и впрямь пора на покой? Ведь и голова уже не та. Мысли — атрофировались. А организм и вовсе зациклен повседневностью. Что-то будет дальше… Не сойти бы с ума, пытаясь решить очередную задачку, с множеством неизвестных. Хотя информации — навалом. Не получается её обобщить, так чтобы на каждый ход отыскивался вразумительный ответ. Где же вы — интуиция, логика, дедукция? На кого бросили старого следака? Неужто думаете, что мне, самое то, с мужиками во дворе в домино резаться, а не уголовные задачки обмозговывать? Ох, опять не о том думаю».
Григорий Викторович редко думал о дне, когда он навеки покинет родные пенаты, — сама мысль об этом казалась абсурдной, двуликой, не несущей определённого смысла. Это всё равно, что птице обзавестись самосознанием и в кои-то веки задуматься о том дне, когда она больше не сможет взлететь. Да, смысл, вне сомнений, утратится, и птица погибнет. Нет, не сразу, спустя какое-то время, изведя себя дурными мыслями, относительно того, что ждёт за чертой, переступить которую придётся, как ни крути. А новый день настанет — с тобой или без тебя, — карусель жизни будет крутить вечно, чего бы ни кричали по этому поводу дипломированные специалисты, прикрываясь найденной истиной. Жизнь человека, как взмах крыла птицы — вот он полёт, что обнадёживает, неся радость и восторг, а вот падение, которое неизбежно. Оно больно ударит. Как бьют перемены.
— Мы попросту боимся перемен, какими бы они ни были.
Так он и брёл по пустынной промозглости, терзая душу неприятными мыслями. О работе думать не получалось, о жизни — не хотелось, а о чём-то нейтральном — было превыше его сил. Вечер уже всецело вступил в свои законные права, и над головой Григория Викторовича проснулись горбатые фонари. Они разгорались не спеша, с трудом отходя от превратностей дневного сна, попутно покачивая своими плоскими, как у жирафов, головами под порывами безудержного ветра.
Страница 100 из 214
