Вампиры — это, конечно, хорошо… Вампирские кланы — это еще лучше. И только один недостаток есть у принцев и принцесс ночи — не могут они иметь собственных детей! Впрочем, а на кой тогда нужно столь популярное в Америке усыновление? Методы героев «королевы нью-орлеанских вампиров» устарели. Нынче в моде — одинокие отцы и приемные дети-азиаты! Но вот ведь какая штука — согласно древнему«вампирскому кодексу», завампировать детей моложе восемнадцати лет считается уголовным преступлением. А спасти девчонку-тинейджера, уверенную, что статус папы-вампира дарует ей полную безнаказанность, от множества опасностей и без предварительного «завампиривания» — ох, как непросто!
Добавить в моё избранное
524 мин, 59 сек 14210
В наше время, у сотовой связи и приемных отцов со склонностью к подслушиванию большие возможности. Что касается моей склонности, она становится все более отвратительной.
— Трудно сказать, — говорит отец Джек. — С одной стороны, если бы не высшая мера наказания, я сидел бы без работы… — он касается пальцем распятия, прикрепленного к лацкану — на тот случай, если я не обратил на него внимания раньше. — С другой стороны… Вы знаете, что говорил Ганди по поводу правила «око за око».
— Напомните.
— В мире останутся одни слепые, — отвечает отец Джек.
Кавычки. Цитата.
Возможно, именно поэтому у нас больше нет смертной казни. Официально. Это считается слишком варварским, слишком диким в мире, где смерть перестала быть неизбежностью. Что мы используем взамен? Публичное унижение. Например, отпраздновал свое возвращение позорный столб. Равно как и обмазывание смолой, обваливание в перьях и побивание камнями — правда, вместо камней используются губки, пропитанные всякой гадостью. Ссылка — конечно, она никогда не выходила из моды, просто сейчас это вошло в систему. Но самая популярная форма наказания — безусловно, пиявки.
Число и размещение зависят от тяжести преступления, и список мер наказания похож на старую схему иглоукалывания, только на стрелках, указывающих на различные точки тела, написаны названия не болезней, а злодеяний. Возьмем, к примеру, гениталии. Пиявки на гениталии — от полудюжины и больше — ставятся публично две ночи кряду (бывает, и дольше, но редко). Это принятое у вампиров наказание за изнасилование.
Но как вы думаете, сколько пиявок заслужил тот, кто убил вашу мать? Вот-вот. На хрен пиявок.
— Откуда столь внезапный интерес в высшей мере наказания? — спрашивает отец Джек. — Легкое увлечение эзотерикой, если не ошибаюсь? Или историей?
— Я просто думаю о некоторых вещах, которые должен сделать, — говорю я и тут же жалею о том, что сказал.
— Ах, какой хороший мальчик… — произносит отец Джек. — Рассказывайте, рассказывайте.
Вот почему я поддерживаю эти отношения. Я использую отца Джека в качестве резонатора своих эвфемистических проблем, а сам, в свою очередь, рассказываю ему истории, до которых он сам не свой — о тех временах, когда вампиры охотились на живых. Отец Джек — «искусственник» последней волны, и эти истории для него что-то вроде порнушки. Когда он пребывает в подобном настроении, он похож на английского профессора, питающего постыдную слабость к черным бульварным детективам с порочными дамочками и прочими клише — то самое чтиво, которое он высмеивает в аудитории или клеймит с кафедры. Но здесь, сейчас, когда он не принадлежит только себе, он сама добропорядочность.
— Это было потрясающе, Джек, — говорю я, чувствуя себя так, словно должен рассказать Исузу очередную сказку на ночь. — Помнится, как-то раз я не смог отправить одного парня на тот свет.
— О нет…
— Честное скаутское. Он бился на полу, схватившись за свою шею. Потом попытался ползти за мной, чтобы схватить меня за лодыжку. В конце концов, мне пришлось опустить ему на башку шлакобетонный блок.
— О господи.
— Знаете, звук был такой, словно я расколол яйцо. Такое большое яйцо с толстой скорлупой, наверно, страусиное.
Отец Джек кивает. Потирает руки.
И пока мы гуляем, я подкармливаю его новыми кровавыми подробностями происшествия. Отец Джек весь обратился в слух, переживая перипетии этого «Дикого, Дикого Запада» в стиле«вампир». Исузу все еще бранится у меня под ухом. Сейчас я слушаю это главным образом для того, чтобы не упускать ее из виду, но внезапно начинаю замечать кое-какие изменения. Когда вы разговариваете с кем-то лицом к лицу, то сосредотачиваетесь на отдельных словах, на выражении лица, на жестах. Но когда вы слушаете, как кто-то говорит по телефону — говорит не с вами, даже не зная, что вы слушаете, — то начинаете обращать внимание на другие вещи, которые при личном разговоре могут показаться чем-то само собой разумеющимся. Например, тембр, тон, высота голоса. Голос становится абстрактным звуком, вместо того чтобы быть проводником информации, выраженной словами. И то, что раздается у меня в ушах, что передается мне по линии сотовой связи, это сердитое бормотание, эти «на хрен» или«затрахало» — все это говорит мне о следующем: Исузу растет.
Ее голос становится глубже, богаче. Он становится менее детским. Более женственным.
Я не хочу этого знать. Я не хочу этого слышать. И по-прежнему держу руку в кармане. Я иду дальше. Я продолжаю рассказывать. Я нащупываю колесико на своем сотовом и кручу его, убавляя громкость и пытаясь не думать о том, что будет дальше.
Вы можете усмотреть в этом некую иронию. В вопросах, касающихся смерти, вампиры — настоящие мещане. Став бессмертными, они боятся смерти куда больше, чем раньше, когда она была неизбежной. И когда один из нас умирает, эта потеря ужасна, и скорбь оставшихся в живых бессмертных безмерна.
— Трудно сказать, — говорит отец Джек. — С одной стороны, если бы не высшая мера наказания, я сидел бы без работы… — он касается пальцем распятия, прикрепленного к лацкану — на тот случай, если я не обратил на него внимания раньше. — С другой стороны… Вы знаете, что говорил Ганди по поводу правила «око за око».
— Напомните.
— В мире останутся одни слепые, — отвечает отец Джек.
Кавычки. Цитата.
Возможно, именно поэтому у нас больше нет смертной казни. Официально. Это считается слишком варварским, слишком диким в мире, где смерть перестала быть неизбежностью. Что мы используем взамен? Публичное унижение. Например, отпраздновал свое возвращение позорный столб. Равно как и обмазывание смолой, обваливание в перьях и побивание камнями — правда, вместо камней используются губки, пропитанные всякой гадостью. Ссылка — конечно, она никогда не выходила из моды, просто сейчас это вошло в систему. Но самая популярная форма наказания — безусловно, пиявки.
Число и размещение зависят от тяжести преступления, и список мер наказания похож на старую схему иглоукалывания, только на стрелках, указывающих на различные точки тела, написаны названия не болезней, а злодеяний. Возьмем, к примеру, гениталии. Пиявки на гениталии — от полудюжины и больше — ставятся публично две ночи кряду (бывает, и дольше, но редко). Это принятое у вампиров наказание за изнасилование.
Но как вы думаете, сколько пиявок заслужил тот, кто убил вашу мать? Вот-вот. На хрен пиявок.
— Откуда столь внезапный интерес в высшей мере наказания? — спрашивает отец Джек. — Легкое увлечение эзотерикой, если не ошибаюсь? Или историей?
— Я просто думаю о некоторых вещах, которые должен сделать, — говорю я и тут же жалею о том, что сказал.
— Ах, какой хороший мальчик… — произносит отец Джек. — Рассказывайте, рассказывайте.
Вот почему я поддерживаю эти отношения. Я использую отца Джека в качестве резонатора своих эвфемистических проблем, а сам, в свою очередь, рассказываю ему истории, до которых он сам не свой — о тех временах, когда вампиры охотились на живых. Отец Джек — «искусственник» последней волны, и эти истории для него что-то вроде порнушки. Когда он пребывает в подобном настроении, он похож на английского профессора, питающего постыдную слабость к черным бульварным детективам с порочными дамочками и прочими клише — то самое чтиво, которое он высмеивает в аудитории или клеймит с кафедры. Но здесь, сейчас, когда он не принадлежит только себе, он сама добропорядочность.
— Это было потрясающе, Джек, — говорю я, чувствуя себя так, словно должен рассказать Исузу очередную сказку на ночь. — Помнится, как-то раз я не смог отправить одного парня на тот свет.
— О нет…
— Честное скаутское. Он бился на полу, схватившись за свою шею. Потом попытался ползти за мной, чтобы схватить меня за лодыжку. В конце концов, мне пришлось опустить ему на башку шлакобетонный блок.
— О господи.
— Знаете, звук был такой, словно я расколол яйцо. Такое большое яйцо с толстой скорлупой, наверно, страусиное.
Отец Джек кивает. Потирает руки.
И пока мы гуляем, я подкармливаю его новыми кровавыми подробностями происшествия. Отец Джек весь обратился в слух, переживая перипетии этого «Дикого, Дикого Запада» в стиле«вампир». Исузу все еще бранится у меня под ухом. Сейчас я слушаю это главным образом для того, чтобы не упускать ее из виду, но внезапно начинаю замечать кое-какие изменения. Когда вы разговариваете с кем-то лицом к лицу, то сосредотачиваетесь на отдельных словах, на выражении лица, на жестах. Но когда вы слушаете, как кто-то говорит по телефону — говорит не с вами, даже не зная, что вы слушаете, — то начинаете обращать внимание на другие вещи, которые при личном разговоре могут показаться чем-то само собой разумеющимся. Например, тембр, тон, высота голоса. Голос становится абстрактным звуком, вместо того чтобы быть проводником информации, выраженной словами. И то, что раздается у меня в ушах, что передается мне по линии сотовой связи, это сердитое бормотание, эти «на хрен» или«затрахало» — все это говорит мне о следующем: Исузу растет.
Ее голос становится глубже, богаче. Он становится менее детским. Более женственным.
Я не хочу этого знать. Я не хочу этого слышать. И по-прежнему держу руку в кармане. Я иду дальше. Я продолжаю рассказывать. Я нащупываю колесико на своем сотовом и кручу его, убавляя громкость и пытаясь не думать о том, что будет дальше.
Вы можете усмотреть в этом некую иронию. В вопросах, касающихся смерти, вампиры — настоящие мещане. Став бессмертными, они боятся смерти куда больше, чем раньше, когда она была неизбежной. И когда один из нас умирает, эта потеря ужасна, и скорбь оставшихся в живых бессмертных безмерна.
Страница 84 из 148
