Май 1993 г. в Арканзасе, США, начался с высоких температур и одуряющей духоты. Лето словно бы включили поворотом рубильника. Днём температура поднималась выше +30°С, ночью не падала ниже +18°С — +19°С. А ведь впереди ещё было целое лето!
Добавить в моё избранное
383 мин, 12 сек 19227
В таких условиях трудно было избежать самого пристального внимания к аргументации обвинения, а поскольку рассказы Виктории Хатчисон являлись отнюдь не последними по значимости для прокуратуры,«конспирологи» рано или поздно должны были добраться как до неё самой, так и до её говорливого сыночка. И если болтовня завравшегося Аарона в конечном итоге была отброшена прокуратурой и не рассматривалась как свидетельство, заслуживающее внимания, то заявления самой Виктории о её«частном расследовании» в отношении Мискелли и Эколза считались до такой степени убедительными и правдивыми, что дамочку даже вызвали в суд для дачи показаний. Спустя почти 10 лет Виктория, видимо, ясно осознала, что в ближайшие годы«конспирологи» доберутся до её откровений и вытащат на белый свет немало грязного белья. А то, что за душой этой дамочки числилось немало грешкой разной степени паскудности, можно было не сомневаться: даже то немногое, что написано о ней в этом очерке, рисует портрет малосимпатичный.
Понимая всё это, Виктория пошла ва-банк. В самом деле, нападение — лучшая форма защиты, а такие, как Виктория Хатчисон, церемониться на привыкли. Её рассказ — лучшее свидетельство того, сколь демонстративно и нагло некоторые люди способны отпираться от собственных слов, повторенных неоднократно при свидетелях, под присягой в суде и даже записанных на видео.
В интервью журналистам газеты «Arkansas Times» Виктория утверждала — и впоследствии не раз это повторила, — что стала жертвой грязной игры полиции. Она, дескать, утром 6 мая 1993 г. приехала вместе с сыном в здание полиции Мариона, и там один из полицейских, некий Дональд Брей, вдруг узнал, что Аарон был лучшим другом пропавших в Вест-Мемфисе мальчиков. Вот прямо так взял и узнал сам по себе… И Аарон сам по себе почему-то поехал с мамой в полицию, а не отправился в школу! Какая милая небрежность, взять сына на собственный допрос! Итак, упомянутый детектив Дональд Брей поговорил с мальчиком с глазу на глаз, т. е., без присутствия матери, а потом пригласил детективов из Вест-Мемфиса. Приехал инспектор Гитчелл и кто-то ещё… Аарон якобы говорил им, что подозревает в преступлении Джона Байерса, поскольку это был очень злобный человек, не любивший детей, но полицейские взяли с Аарона обещание, что тот никогда никому не будет говорить о Джоне Байерсе. Поскольку Виктория Хатчисон слышала слова сына о его подозрениях, то с неё взяли подписку о неразглашении сведений, составляющих тайну следствия. Полицейские назвали эту подписку«аффидевит молчания» («affidavit of silence»), и прошло много лет, прежде чем Виктория узнала, что такого рода документов не существует и подобные подписки незаконны. Бедный маленький Аарон никогда не опознавал в одном из убийц Джесси Мискелли, напротив, когда полицейские требовали от него нужных им показаний, мальчик падал на пол и кричал, что Джесси этого не делал (буквально так: «Jessie did not do that!»). Вот прямо так падал на пол и кричал, лёжа на полу… Сидя в кресле, он сказать этого не мог… Злобный Гитчелл заставлял Викторию собирать сведения о Джесси Мискелли и выдумывал её, Виктории, показания от первого слова до последнего. Она не знала, сколь велико окажется значение этих показаний, и согласилась их озвучить в суде… Вах! какая милая непосредственность!
В общем, такая вот ахинея, из которой читатель должен был понять, что полиция Вест-Мемфиса и прокуратура округа Криттенден — это сплошь заговорщики и фальсификаторы расследования, выдумавшие от начала до конца обвинения в адрес Мискелли, Болдуина и Эколза, а Виктория Хатчисон — бедная овечка, пострадавшая по собственной доброте и наивности. И в суд она пришла, не понимая важности своего оговора для судеб обвиняемых…, и присягу в суде принесла…, и речь свою тарабанила более часа…, и на вопросы адвокатов отвечала, глядя в глаза…, и всё это время она оставалась в неведении относительно того, что оговаривает невиновных людей. Святая женщина!
Эти россказни Виктории Хатчисон, конечно же, являлись враньём от начала до конца. Она вовсе не являлась слепым орудием инспектора Гитчелла, как не был таковым и её 8-летний сынок, напротив, Виктория действовала весьма осмысленно и целенаправленно. Можно испытывать сомнения относительно мотивации её сына, но вот с мамашей всё очень даже прозрачно — она в 1993 г. действовала не за страх, а за совесть. Это довольно очевидный вывод для любого, кто более или менее знаком с деталями расследования.
Тем не менее, слова Виктории Хатчисон упали на благодатную почву — в последовавшие за сенсационным интервью месяцы её не цитировал разве что самый ленивый журналист.
Добрались журналисты и до самого Аарона Хатчисона. Тому, должно быть, внимание к собственной персоне было очень неприятно, ведь всем уже было ясно, что он врал много, самозабвенно и не раз. Теперь пришло время это враньё как-то объяснять. Объяснения Аарона были очень лаконичны и сводились к незатейливой формуле: полицейские исказили мои слова, они уговорили повторить то, что им надо, они меня вообще не слушали, а я им говорил совсем не то, что попало в документы следствия.
Понимая всё это, Виктория пошла ва-банк. В самом деле, нападение — лучшая форма защиты, а такие, как Виктория Хатчисон, церемониться на привыкли. Её рассказ — лучшее свидетельство того, сколь демонстративно и нагло некоторые люди способны отпираться от собственных слов, повторенных неоднократно при свидетелях, под присягой в суде и даже записанных на видео.
В интервью журналистам газеты «Arkansas Times» Виктория утверждала — и впоследствии не раз это повторила, — что стала жертвой грязной игры полиции. Она, дескать, утром 6 мая 1993 г. приехала вместе с сыном в здание полиции Мариона, и там один из полицейских, некий Дональд Брей, вдруг узнал, что Аарон был лучшим другом пропавших в Вест-Мемфисе мальчиков. Вот прямо так взял и узнал сам по себе… И Аарон сам по себе почему-то поехал с мамой в полицию, а не отправился в школу! Какая милая небрежность, взять сына на собственный допрос! Итак, упомянутый детектив Дональд Брей поговорил с мальчиком с глазу на глаз, т. е., без присутствия матери, а потом пригласил детективов из Вест-Мемфиса. Приехал инспектор Гитчелл и кто-то ещё… Аарон якобы говорил им, что подозревает в преступлении Джона Байерса, поскольку это был очень злобный человек, не любивший детей, но полицейские взяли с Аарона обещание, что тот никогда никому не будет говорить о Джоне Байерсе. Поскольку Виктория Хатчисон слышала слова сына о его подозрениях, то с неё взяли подписку о неразглашении сведений, составляющих тайну следствия. Полицейские назвали эту подписку«аффидевит молчания» («affidavit of silence»), и прошло много лет, прежде чем Виктория узнала, что такого рода документов не существует и подобные подписки незаконны. Бедный маленький Аарон никогда не опознавал в одном из убийц Джесси Мискелли, напротив, когда полицейские требовали от него нужных им показаний, мальчик падал на пол и кричал, что Джесси этого не делал (буквально так: «Jessie did not do that!»). Вот прямо так падал на пол и кричал, лёжа на полу… Сидя в кресле, он сказать этого не мог… Злобный Гитчелл заставлял Викторию собирать сведения о Джесси Мискелли и выдумывал её, Виктории, показания от первого слова до последнего. Она не знала, сколь велико окажется значение этих показаний, и согласилась их озвучить в суде… Вах! какая милая непосредственность!
В общем, такая вот ахинея, из которой читатель должен был понять, что полиция Вест-Мемфиса и прокуратура округа Криттенден — это сплошь заговорщики и фальсификаторы расследования, выдумавшие от начала до конца обвинения в адрес Мискелли, Болдуина и Эколза, а Виктория Хатчисон — бедная овечка, пострадавшая по собственной доброте и наивности. И в суд она пришла, не понимая важности своего оговора для судеб обвиняемых…, и присягу в суде принесла…, и речь свою тарабанила более часа…, и на вопросы адвокатов отвечала, глядя в глаза…, и всё это время она оставалась в неведении относительно того, что оговаривает невиновных людей. Святая женщина!
Эти россказни Виктории Хатчисон, конечно же, являлись враньём от начала до конца. Она вовсе не являлась слепым орудием инспектора Гитчелла, как не был таковым и её 8-летний сынок, напротив, Виктория действовала весьма осмысленно и целенаправленно. Можно испытывать сомнения относительно мотивации её сына, но вот с мамашей всё очень даже прозрачно — она в 1993 г. действовала не за страх, а за совесть. Это довольно очевидный вывод для любого, кто более или менее знаком с деталями расследования.
Тем не менее, слова Виктории Хатчисон упали на благодатную почву — в последовавшие за сенсационным интервью месяцы её не цитировал разве что самый ленивый журналист.
Добрались журналисты и до самого Аарона Хатчисона. Тому, должно быть, внимание к собственной персоне было очень неприятно, ведь всем уже было ясно, что он врал много, самозабвенно и не раз. Теперь пришло время это враньё как-то объяснять. Объяснения Аарона были очень лаконичны и сводились к незатейливой формуле: полицейские исказили мои слова, они уговорили повторить то, что им надо, они меня вообще не слушали, а я им говорил совсем не то, что попало в документы следствия.
Страница 96 из 108
