-Я… — Хриплый мужской голос вырвался из плена мобильного телефона.
Добавить в моё избранное
365 мин, 55 сек 16567
Он шел прямо к комариной плеши и до последнего девушка думала, что он свернет.
— Семецкий! Осторожно! — крикнула она за секунду до того, как он ступил в аномалию.
Но вечный сталкер не обратил внимания на ее крик. Раздался хлопок и его не стало.
Ника отвернулась. Она поправила мешок и пошла дальше. У нее не было желания наблюдать за последующим возрождением сталкера, так же, как и за его смертью.
Собака — огромная страшная, в холке практически доходившая Нике до пояса — некоторое время жалась к ее ногам, потом успокоилась и побежала рядом.
Когда впереди открылись развалины деревни, означающие конец пути, Ника остановилась. Силы оставили ее. За пятеро суток, в которых по насыщенности событиями поместилась бы не одна жизнь, девушка старалась не думать о Красавчике — как он, жив ли? И вот вскоре ей предстояло убедиться, не напрасно ли был проделан весь этот путь.
Асфальтовое шоссе кончилось, перечеркнутое полоской выжженной земли. Где-то вдали гнездом аиста на фоне светлого неба выделялась водонапорная башня. В жесткой траве, словно в подтверждение того, что девушка не сбилась с курса, у обочины, валялся указатель. Ника приблизилась к нему. Не поленилась счистить носком ботинка ком земли, приставший к первой букве. Название «оровая» ей не понравилось.
Девушка осторожно подходила к Боровой, ожидая от деревни, державшей Красавчика в заточении, любых неприятностей. Подтверждая невеселые мысли, собака повела себя странно. Она втянула воздух, рыкнула и села, не сводя безглазой морды с Ники.
— И правильно. — Ника остановилась в двух шагах от собаки. — Там нет ничего хорошего. Я знаю. Но идти надо. Прощай, собака.
Слепая собака задрала морду в небо и завыла.
Обойдя покосившиеся ворота, Ника вошла в деревню сквозь дыру в заборе. Приглушились звуки. Под ногами шуршала галька, но звук доходил не сразу. Как будто выйдя после купания, она забыла вытряхнуть воду из ушей. И ощущение накатило то же — мерзкое.
Если и были здесь когда-то улочки, дома, приусадебные участки, по-хозяйски обнесенные заборами, даже школа, магазин, быть может Дом культуры, — все перемешалось, потеряло форму и лишилось предназначения. Изуродованный, разбитый поселок городского типа. Даже смерч не мог бы произвести большего разорения. Обрушенные под углом крыши из которых торчали жерла труб. Обожженные бревна, дулами танковых стволов просунутых в оконные проемы.
Ника шла, осторожно перешагивая через ямы, словно вчера разъезженные тяжелой техникой, а сегодня застывшие, скованные первым морозцем. След ботинка четко впечатался в окаменевшую грязь.
Развалины раздвинулись, высвобождая некое подобие площади. Куда Ника и вышла, держа автомат наперевес. Ей почудился тихий шепот слева и она обернулась, в последний момент удержав палец на спусковом крючке — в оконном проеме никого не было. Она двинулась дальше, держась стены дома.
Эта стена ее и подвела.
Вдруг у самого уха раздался хриплый человеческий голос, как на старой заезженной пластинке.
— Я возвращаю ваш портрет.
Ника вздрогнула и отскочила. Стены уцелевших домов взорвались человеческими голосами.
— … мы пройдем, Кабан, мы пройдем!
— … сука! Левее надо было…
— … врагу не сдается наш гордый…
— … и не куда-нибудь, а в глаз…
— … вляпался… вот вляпался.
— … только не это б…, только не это!
— … четыре тру-у -па возле та — а -нка!
— … врешь, п…, не возьмешь!
— … прощай, собака.
Оглушенная стояла Ника посреди площади. Автомат в руках дрожал. Вокруг орали, хрипели, ругались матом разные голоса. Звенели, кружились, затягивали. Последний возглас, в котором Ника узнала свой голос, окончательно лишил ее мужества.
— Ну! — всхлипнула она. — Чего ты ждешь, падаль?
Она озиралась по сторонам, не зная, чего ей ждать от этой аномалии. Может, следовало бежать без оглядки, может наоборот, затаиться и переждать. Внутри все сжалось от страха. Сердце так сильно билось в груди, что болела грудная клетка.
— Забавно, — заговорила вдруг темнота, запрятанная в погребенном под крышей углу. — Последним, кого я увижу, будет контролер.
— Ну, — тихо сказала она в темноту. — Выходи, контролер. Поговорим как мужик с мужиком.
— Еще пара минут и разговаривать мы не сможем, — голосом Грека пообещало треснувшее наполовину окно. — Это конец, Очкарик.
— Хрен тебе, конец, — Ника повернулась на голос. — Выходи, сука.
— Бесполезно. Это конец, Очкарик, — скрипнула сорванная с петель дверь.
— Я знаю… я знаю — тебя можно убить, тварь.
— Подойти сзади… и к настоящему, не миражу и выстрелить в затылок, — посоветовало обгоревшее бревно, торчавшее из окна.
— Найдем мы твой затылок, не переживай. — Страх, долгое время сжимавший внутренности в тугой узел вдруг кончился.
— Семецкий! Осторожно! — крикнула она за секунду до того, как он ступил в аномалию.
Но вечный сталкер не обратил внимания на ее крик. Раздался хлопок и его не стало.
Ника отвернулась. Она поправила мешок и пошла дальше. У нее не было желания наблюдать за последующим возрождением сталкера, так же, как и за его смертью.
Собака — огромная страшная, в холке практически доходившая Нике до пояса — некоторое время жалась к ее ногам, потом успокоилась и побежала рядом.
Когда впереди открылись развалины деревни, означающие конец пути, Ника остановилась. Силы оставили ее. За пятеро суток, в которых по насыщенности событиями поместилась бы не одна жизнь, девушка старалась не думать о Красавчике — как он, жив ли? И вот вскоре ей предстояло убедиться, не напрасно ли был проделан весь этот путь.
Асфальтовое шоссе кончилось, перечеркнутое полоской выжженной земли. Где-то вдали гнездом аиста на фоне светлого неба выделялась водонапорная башня. В жесткой траве, словно в подтверждение того, что девушка не сбилась с курса, у обочины, валялся указатель. Ника приблизилась к нему. Не поленилась счистить носком ботинка ком земли, приставший к первой букве. Название «оровая» ей не понравилось.
Девушка осторожно подходила к Боровой, ожидая от деревни, державшей Красавчика в заточении, любых неприятностей. Подтверждая невеселые мысли, собака повела себя странно. Она втянула воздух, рыкнула и села, не сводя безглазой морды с Ники.
— И правильно. — Ника остановилась в двух шагах от собаки. — Там нет ничего хорошего. Я знаю. Но идти надо. Прощай, собака.
Слепая собака задрала морду в небо и завыла.
Обойдя покосившиеся ворота, Ника вошла в деревню сквозь дыру в заборе. Приглушились звуки. Под ногами шуршала галька, но звук доходил не сразу. Как будто выйдя после купания, она забыла вытряхнуть воду из ушей. И ощущение накатило то же — мерзкое.
Если и были здесь когда-то улочки, дома, приусадебные участки, по-хозяйски обнесенные заборами, даже школа, магазин, быть может Дом культуры, — все перемешалось, потеряло форму и лишилось предназначения. Изуродованный, разбитый поселок городского типа. Даже смерч не мог бы произвести большего разорения. Обрушенные под углом крыши из которых торчали жерла труб. Обожженные бревна, дулами танковых стволов просунутых в оконные проемы.
Ника шла, осторожно перешагивая через ямы, словно вчера разъезженные тяжелой техникой, а сегодня застывшие, скованные первым морозцем. След ботинка четко впечатался в окаменевшую грязь.
Развалины раздвинулись, высвобождая некое подобие площади. Куда Ника и вышла, держа автомат наперевес. Ей почудился тихий шепот слева и она обернулась, в последний момент удержав палец на спусковом крючке — в оконном проеме никого не было. Она двинулась дальше, держась стены дома.
Эта стена ее и подвела.
Вдруг у самого уха раздался хриплый человеческий голос, как на старой заезженной пластинке.
— Я возвращаю ваш портрет.
Ника вздрогнула и отскочила. Стены уцелевших домов взорвались человеческими голосами.
— … мы пройдем, Кабан, мы пройдем!
— … сука! Левее надо было…
— … врагу не сдается наш гордый…
— … и не куда-нибудь, а в глаз…
— … вляпался… вот вляпался.
— … только не это б…, только не это!
— … четыре тру-у -па возле та — а -нка!
— … врешь, п…, не возьмешь!
— … прощай, собака.
Оглушенная стояла Ника посреди площади. Автомат в руках дрожал. Вокруг орали, хрипели, ругались матом разные голоса. Звенели, кружились, затягивали. Последний возглас, в котором Ника узнала свой голос, окончательно лишил ее мужества.
— Ну! — всхлипнула она. — Чего ты ждешь, падаль?
Она озиралась по сторонам, не зная, чего ей ждать от этой аномалии. Может, следовало бежать без оглядки, может наоборот, затаиться и переждать. Внутри все сжалось от страха. Сердце так сильно билось в груди, что болела грудная клетка.
— Забавно, — заговорила вдруг темнота, запрятанная в погребенном под крышей углу. — Последним, кого я увижу, будет контролер.
— Ну, — тихо сказала она в темноту. — Выходи, контролер. Поговорим как мужик с мужиком.
— Еще пара минут и разговаривать мы не сможем, — голосом Грека пообещало треснувшее наполовину окно. — Это конец, Очкарик.
— Хрен тебе, конец, — Ника повернулась на голос. — Выходи, сука.
— Бесполезно. Это конец, Очкарик, — скрипнула сорванная с петель дверь.
— Я знаю… я знаю — тебя можно убить, тварь.
— Подойти сзади… и к настоящему, не миражу и выстрелить в затылок, — посоветовало обгоревшее бревно, торчавшее из окна.
— Найдем мы твой затылок, не переживай. — Страх, долгое время сжимавший внутренности в тугой узел вдруг кончился.
Страница 98 из 104
