Лошадь пришлось пристрелить. В самом деле, рано или поздно это было неизбежно. Прошагать столько с истертыми в кровь копытами смог бы далеко не каждый жеребец…
Добавить в моё избранное
369 мин, 58 сек 6547
Какое-то сомнение еще теплилось в его душе, но лишь до того момента, как он кинул прощальный взгляд на Нее. Около Анжелики стояли целые и почти Гудбой и Доктор Николай. Точнее Кзулчибара и Лобсель Вис. Они полностью лишились своих человеческих сущностей, своих душ. На лицо голову Капитана была надета скрывающая лицо железная маска Палача, а лицо Морозова было слизано пламенем. Халат вплавился в кожу доктора, слился с покрывающим все его тело огромным, растянутым ожогом. Может быть это были лишь померещившиеся остатки их силы, на мгновение задержавшиеся в этой реальности. Но как бы то ни было, они молча благословляли его на этот Путь. Затем, развернувшись, взяли на руку Ее и скрылись в Пламени.
«Разумеется… Кзулчибара и Лобсель Вис — это всего лишь имена. Как можно уничтожить имя? Значит, они не исчезли бесследно. Значит все можно начать с начала. Пройти по этой дороге до конца. Не знаю, чей путь будет мне ближе, Красный или Желтый… Не знаю хватит ли мне ума, чтобы вникнуть во все тонкости этой религии, ведь я привык убивать, а не проповедовать… Но я буду вспарывать брюшную полость всякому кто станет между мной и Ней! Буду втирать соль в язвы детям, если это понадобится, чтобы проломить вставшую до самых звезд стену разлуки! И тогда, быть может, если у меня получиться ее удивит этой Новый Мир… Если Любовью глаза откроет»
И он побрел по коридору вперед, вслед бегущему впереди Слуге…
Белый финал. Семь часов утра.
Он открыл глаза. Он увидел ослепительно чистое голубое небо. Свежий утренний воздух ласково гладил его волосы. Промозглая земля казалась ему самой мягкой на свете периной. До чего же хорошо было просто лежать и смотреть в эту синеву, сливаясь всем своим естеством с белой плотью облаков, слушая шепот ветра… Стоило ему моргнуть всего один раз, и мир снова погрузился в привычный Туман. Небо уже нельзя было разобрать за белым маревом, но оно все-таки успело прикоснуться к нему, принеся благодать и успокоение. Из расплывчатой влажной дымки тут и там выступали стены домов, фигуры людей… трупы животных… Над ним склонилась массивная фигура отца Карла:
Очнулся? Хорошо, мы еле вытащили тебя из того здания. Чужак, все кончилось, все теперь хорошо… — участливо пробасил преподобный.
Какого… Какого здания? — с трудом шевеля почерневшими губами промолвил он. И тогда он разом все вспомнил. Вспомнил, как Николай поджег себя, вспомнил, как из мрака выступил брат, вспомнил свой выстрел… Ее прощальное, тихое «Спасибо»… Сильно морщась от боли в обоженном теле, он резко поднялся с земли, испугав Бернса, и стал оглядываться. Его не успели оттащить далеко, всего в двадцати футах полыхала старая котельная. Черный, густой дым поднимался вверх, напоминая грозную громовую тучу. Обступившие его со всех сторон люди оглянулись назад, будто он увидел в смоге пожарища что-то… что-то важное, но недоступное, невидимое для них. Он не бежал к огню, спасать Анжелику было уже бессмысленно. Да и имел ли право он Ее спасть, если сам отнял у Нее жизнь. Он не плакал. Понимал, что сейчас нужно, просто НЕОБХОДИМО заплакать, но он не мог. И сжимал кулаки, злясь, укоряя себя, за то, что не может… «Пусть мертвые останутся мертвым… Пусть прошлое станет прошлым… Пусть… Я сделал все что мог… Наверное правильно… Ведь правильно, да?» — спрашивал он у себя, продолжая смотреть на пламя.
Священник подошел к нему сзади:
Мы нашли это подле тебя… Точнее в тебе, у тебя грудь пробита, погляди… Видно ты пересекся где-то с индейцами, — Карл протянул ему окровавленную стрелу с красным оперением. Он принял ее, даже не посмотрев на пробитую рубаху и не ощупав свежую, но совсем не опасную рану. «Стрела… Ведь у тех, что пришли побеждать бледнолицего Зверя не было луков, только хорошие ружья. Это все он, слепая сволочь, послал мне из мира мертвых прощальный привет. Оберег, на долгую память. Высшая любовь — жестокость… Господи, зачем я только послушал тебя, Экзальчибуте!»
Если бы все можно было вернуть назад, то я бы не выстрелил, — уверенно проговорил он, не обращаясь ни к кому.
Не выстрелил в кого? — спросил Бернс
Ни в кого… И никогда… Я бы не прикоснулся к оружию и до самой смерти и рос бы на родной ферме, даже не думая о такой глупости, как побег из дома… Если бы все можно было вернуть назад… — он повертел в руках стрелу, а затем переломил тонкое древко напополам. Кинул деревяшки на землю.
Что толку жалеть об уже свершившемся, чужак? Ты всегда можешь отречься от своих прошлых грехов. Господь простит тебя. Он всех прощает и спасает. Даже в этот раз, Он, в безграничной своей любви к нашему грешному роду, отстрочил Апокалипсис. Он спас нас, потому что Он, не только Всемогущий, но и Всемилостивый. Но мы узрели гнев Его, значит добрых Сынов и Дочерей Церкви станет больше. Значит все эти жертвы не зря… А одна брюхатая в эту страшную ночь даже родила, представляешь… Прямо на кладбище…
«Разумеется… Кзулчибара и Лобсель Вис — это всего лишь имена. Как можно уничтожить имя? Значит, они не исчезли бесследно. Значит все можно начать с начала. Пройти по этой дороге до конца. Не знаю, чей путь будет мне ближе, Красный или Желтый… Не знаю хватит ли мне ума, чтобы вникнуть во все тонкости этой религии, ведь я привык убивать, а не проповедовать… Но я буду вспарывать брюшную полость всякому кто станет между мной и Ней! Буду втирать соль в язвы детям, если это понадобится, чтобы проломить вставшую до самых звезд стену разлуки! И тогда, быть может, если у меня получиться ее удивит этой Новый Мир… Если Любовью глаза откроет»
И он побрел по коридору вперед, вслед бегущему впереди Слуге…
Белый финал. Семь часов утра.
Он открыл глаза. Он увидел ослепительно чистое голубое небо. Свежий утренний воздух ласково гладил его волосы. Промозглая земля казалась ему самой мягкой на свете периной. До чего же хорошо было просто лежать и смотреть в эту синеву, сливаясь всем своим естеством с белой плотью облаков, слушая шепот ветра… Стоило ему моргнуть всего один раз, и мир снова погрузился в привычный Туман. Небо уже нельзя было разобрать за белым маревом, но оно все-таки успело прикоснуться к нему, принеся благодать и успокоение. Из расплывчатой влажной дымки тут и там выступали стены домов, фигуры людей… трупы животных… Над ним склонилась массивная фигура отца Карла:
Очнулся? Хорошо, мы еле вытащили тебя из того здания. Чужак, все кончилось, все теперь хорошо… — участливо пробасил преподобный.
Какого… Какого здания? — с трудом шевеля почерневшими губами промолвил он. И тогда он разом все вспомнил. Вспомнил, как Николай поджег себя, вспомнил, как из мрака выступил брат, вспомнил свой выстрел… Ее прощальное, тихое «Спасибо»… Сильно морщась от боли в обоженном теле, он резко поднялся с земли, испугав Бернса, и стал оглядываться. Его не успели оттащить далеко, всего в двадцати футах полыхала старая котельная. Черный, густой дым поднимался вверх, напоминая грозную громовую тучу. Обступившие его со всех сторон люди оглянулись назад, будто он увидел в смоге пожарища что-то… что-то важное, но недоступное, невидимое для них. Он не бежал к огню, спасать Анжелику было уже бессмысленно. Да и имел ли право он Ее спасть, если сам отнял у Нее жизнь. Он не плакал. Понимал, что сейчас нужно, просто НЕОБХОДИМО заплакать, но он не мог. И сжимал кулаки, злясь, укоряя себя, за то, что не может… «Пусть мертвые останутся мертвым… Пусть прошлое станет прошлым… Пусть… Я сделал все что мог… Наверное правильно… Ведь правильно, да?» — спрашивал он у себя, продолжая смотреть на пламя.
Священник подошел к нему сзади:
Мы нашли это подле тебя… Точнее в тебе, у тебя грудь пробита, погляди… Видно ты пересекся где-то с индейцами, — Карл протянул ему окровавленную стрелу с красным оперением. Он принял ее, даже не посмотрев на пробитую рубаху и не ощупав свежую, но совсем не опасную рану. «Стрела… Ведь у тех, что пришли побеждать бледнолицего Зверя не было луков, только хорошие ружья. Это все он, слепая сволочь, послал мне из мира мертвых прощальный привет. Оберег, на долгую память. Высшая любовь — жестокость… Господи, зачем я только послушал тебя, Экзальчибуте!»
Если бы все можно было вернуть назад, то я бы не выстрелил, — уверенно проговорил он, не обращаясь ни к кому.
Не выстрелил в кого? — спросил Бернс
Ни в кого… И никогда… Я бы не прикоснулся к оружию и до самой смерти и рос бы на родной ферме, даже не думая о такой глупости, как побег из дома… Если бы все можно было вернуть назад… — он повертел в руках стрелу, а затем переломил тонкое древко напополам. Кинул деревяшки на землю.
Что толку жалеть об уже свершившемся, чужак? Ты всегда можешь отречься от своих прошлых грехов. Господь простит тебя. Он всех прощает и спасает. Даже в этот раз, Он, в безграничной своей любви к нашему грешному роду, отстрочил Апокалипсис. Он спас нас, потому что Он, не только Всемогущий, но и Всемилостивый. Но мы узрели гнев Его, значит добрых Сынов и Дочерей Церкви станет больше. Значит все эти жертвы не зря… А одна брюхатая в эту страшную ночь даже родила, представляешь… Прямо на кладбище…
Страница 94 из 96
