Антропофаг

Еще не веря своей удаче, беглый, — откуда только силы взялись, — не чуя под собой ног, как на крыльях долетел до низенького, крытого дерниной, почерневшего от времени сруба. Рванув незапертую, а лишь припертую поленом от любопытного зверя дверь, Ефим ввалился в настоянный на горьком угаре и плесневелой затхлости, но такой живительно сухой мрак.

Чуть пообвыкнув в темноте, он нащупал на грубо оструганном столе огарок сальной свечи и нарочно положенное рядом огниво. Добыв огня, беглец первым делом распалил прокопченный очаг намерено сложенными рядом колотыми сухими дровами и когда дым, поначалу затянувший все вокруг едкой синевой, потянуло в назначенную для него дыру в крыше, тщательно обшарил все закутки, сваливая на стол все, что удалось отыскать. Не прошло и четверти часа, как оголодавший, особо измаявшийся без хлеба Ефим, млея в тепле и ощущая себя не иначе как в раю, раскинулся на лавке, хрустя ржаными сухарями, которые запивал перебродившей медовухой из затянутой пыльной паутиной бутылки.

Очень скоро хмель, мягкой волной поплывший по жилам, сделал свое дело и моментом осоловевший беглец беспечно забылся, вынырнув из мертвого сна уже в разгаре серо-дождливого дня. Высунувшись в ветреную промозглость за дверью справить малую нужду и вернувшись в сухое тепло заимки, измученный дикой лесной жизнью Ефим, вопреки всем доводам разума решил дожидаться под крышей, пока хоть немного распогодится, успокаивая себя тем, что в такое ненастье в тайгу ни один нормальный охотник носа не сунет.

Найденных припасов беглецу с лихвой хватило бы на месяц безбедной жизни, и потому он не сдерживал себя, словно пытаясь насытиться впрок. Два дня он провел в бездумной сытой дреме, набираясь сил. А под утро третьего к Ефиму, безмятежно почивавшему на лавке, вдруг, как наяву заявилась давненько не наведывавшаяся мать. Но, на этот раз она, вместо привычного уже невнятного мычания, неожиданно вцепилась ему в горло, сбрасывая наземь. Следом раздался оглушительный грохот, сопровождаемый обреченным треском перебитой пополам лавки.

Ощутимо приложившегося грудью об утоптанную на полу до каменной твердости землю, толком не успевшего продрать глаза Ефима, на сей раз уберег так часто подводивший его за последнее время и наконец в самую пору оживший каторжанский нюх на смертную угрозу. В первый миг, когда ледяная игла насквозь пронзила сердце, он задохнулся от перехватившей глотку нестерпимой боли. Но, тут уже подхлестнутый жаром вскипевшей в жилах крови, одним махом перекатился к двери, по пути снося с изумленным воплем кувырнувшегося через него пришельца, коварно попытавшегося оглушить его сонного прикладом охотничьего ружья.

Не теряя ни мгновенья, по-звериному взвывший от стократ приумножившей силы неистовой ярости, Ефим бросился на копошащегося меж обломков разбитой лавки врага и, не давая ему опомниться, подмял под себя. Хоть и ошарашенный нежданным отпором, однако, отнюдь не намеревающийся сдаваться жилистый охотник, отчаянно забился под ним, пытаясь вырваться из стальных объятий. Но жажда жизни беглого каторжника оказалась куда как сильнее. Мало отличающиеся по твердости от чугуна кулаки Ефима, будто кузнечные молоты без устали мозжили тело противника до той поры пока оно безвольно не обмякло. Затем, для верности грохнув напавшего со всего маха затылком о пол, беглый ухватил в стальной обруч беззащитное горло и, ощущая как под пальцами с хрустом крошиться острое адамово яблоко, давил, покуда не кончилась безумная пляска ног и на его губах не замер последний хрип.

Лишь только Ефим понял, что все же сумел взять верх, как окончательно исчерпались с таким трудом накопленные за недолгую передышку силы. Заполнявшая заимку осязаемо плотная тьма хлынула вместе с раскаленным воздухом в готовую лопнуть, тяжко вздымающуюся грудь и, ударив в голову, погасила рассудок.

Очнулся он в обнимку с мертвецом, когда сквозь мутную слюду подслеповатого оконца внутрь уже ползли предрассветные сумерки. С невольным стоном от резанувшей по ранам огненной боли отвалился вбок и, переждав приступ тошнотворного головокружения, цепляясь за стену, поднялся на ноги. Нависнув над столом, Ефим трясущимися руками с третьей попытки засветил нетронутую свечу, обернувшись, принялся внимательно изучать покойника.

На полу, раскинув руки со скрюченными пальцами, темные ногти на которых были до корней сорваны об утоптанную землю, и неловко поджав под себя ноги, распластался бездыханный сухопарый охотник, примерно одного с Ефимом роста. Склонившись ниже и осветив поросшее реденькими черными волосами скуластое желто-коричневое лицо, с узкими, косо прорезанными глазами, он сразу смекнул, что нарвался на местного чалдона, кроме охоты промышлявшего еще и поимкой беглых каторжан.

С трудом сглотнув запоздало подкативший к горлу комок от неподдельного, когтистой ледяной лапой продравшего вдоль хребта ужаса, — Ефим не понаслышке знал, как узкоглазые обходятся со своими пленниками, — в сердцах плюнул на безответного мертвеца и пнул его носком в бок, а затем обессилено опустился рядом.