Антропофаг

Дождавшись, пока успокоится бешено молотящее в груди сердце, набил остатками обнаруженного тут же в заимке табака чудом уцелевшую трубку и долго пыхтел ей, бездумно таращась слепыми глазами в пустоту.

Однако понемногу разошедшееся внутри беглеца жаркое чутье на опасность выдернуло его из грез обратно в явь. Встряхнув головой, словно выкидывая из нее все лишнее, способное помешать единственной заботе — выжить, во что бы то ни стало, Ефим первым делом разыскал ружье. Убедившись, что оно заряжено и подсыпав на полку пороха из рожка, сдернутого с пояса покойника, выглянул за дверь, сторожко осматриваясь.

Убедившись, что вокруг ни одной живой души, кроме тревожно похрапывающей и нервно стригущей ушами низкорослой кобылы, беглый, отставив оружие так, чтоб до него можно было тотчас дотянуться, принялся разоблачать задушенного им охотника. Раздев покойника до гола, Ефим скинул свое заскорузлое от крови отрепье и благодаря Господа за то, что тот послал по его душу подходящего по росту и комплекции преследователя, шустро натянул на себя еще крепкую одежу и сапоги мертвого чалдона.

Скрупулезно обшарив напоследок заимку и до отказа набив заплечный мешок трофеями, беглый попытался вскочить в седло, но норовистая кобыла, не признающая никого, кроме хозяина, вырвалась и понесла прочь по тропе, едва заметно проступающей среди устилавших дно лощины камней. Ефим вскинул, было, ружье, но сидящий где-то очень глубоко внутри, впитанный с молоком матери-крестьянки запрет без нужды убивать лошадей, главных кормильцев в хозяйстве, помимо воли заставил опустить ствол.

Проводив глазами скрывшуюся за деревьями кобылу и беззлобно чертыхнувшись, беглец вернулся внутрь заимки, где накидал прямо на стол сухих лучин, добавил обломки скамьи, свои тряпки и всю эту кучу подпалил не успевшей прогореть свечой. Ефим, не особо уповая на неискушенность местных следопытов, все же решил попробовать провести их, списав гибель чалдона на случайный пожар, коих на его веку случалось без счету. Следы же самого беглеца должен был смыть так и не унявшийся ливень.

Рискуя потерять драгоценное время, — а он даже предположить не мог, как близко находится от заимки селение и сколько нужно лошади, чтобы туда доскакать и поднять тревогу, — Ефим все же дождался, пока сруб займется бойко потрескивающим, жадно пожирающим бревна дымным пламенем. А когда убедился, что лишь всемирный потоп, а никак не сеющая с неба вода, способен погасить расходящийся пожар, глубоко выдохнул, перекрестился и, стремясь забраться как можно дальше от обитаемых мест, полез в гору.

… Около восьми вечера субботы 11 мая 1824 года, прикрываясь зонтом от сеявшейся с серого неба нудной мороси, Петр Ильич Сошальский неторопливо брел по Ковенскому переулку. Он мог бы запросто мог нанять извозчика, потому как ежемесячно присылаемое отцом содержание, вкупе с жалованием по полицейскому департаменту, обращало его во вполне состоятельного, даже по столичным меркам, молодого человека. Но в этот раз Петр, несмотря на непогоду, предпочел прогуляться, чтобы собраться с мыслями и настроить себя на предстоящее рандеву. Через полчаса ему предстояло под видом универсанта и единственного наследника помещика-миллионера, по организованной обер-полицмейстером фальшивой протекции явиться на раут в дом одного из богатейших обитателей Санкт-Петербурга купца первой гильдии Михаила Герасимовича Солодовникова.

По строго конфиденциальным сведениям, доведенным до него накануне Гладковым, как сам Солодовников, так и большинство из регулярно собиравшегося у него общества, были тайными приверженцами скопчества, отмеченными так называемой «малой печатью», или, проще говоря, лишенными мошонки со всем содержимым. Однако, вопреки расхожему мнению, невозможность продолжать род после оскопления, не лишало скопца возможности совокупления с женщиной. Более того, носители «малой печати» становились неутомимыми любовниками, способными без конца и края предаваться усладам, что, по преданиям, очень ценили в евнухах знавшие толк в любовных утехах римские дамы.

Тогда, у вникнувшего в детали предстоящей миссии Петра первым движением души было ответить генералу категорическим отказом. Но, лишь невероятным усилием воли овладев собой, распаленный болезненным юным самолюбием, не способным снести даже намека на насмешку от пожилого ветерана, провоевавшего большую часть жизни, после недолгих колебаний, он все ж согласился. А ныне, отсчитывая последние шаги до парадного подъезда роскошного особняка, уже сто раз успел раскаяться в опрометчивости и неуемной тяге к приключениям.

Однако поначалу черт показался не столь и страшен, как его малевали. Вышколенный лакей с бесстрастным выражением бледного, словно у новопреставившегося покойника лица, учтиво справившись о фамилии гостя и коротко глянув в список, лежащий подле него на банкетке, принял влажные с дождя крылатку и зонт.