О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
Добавить в моё избранное
333 мин, 48 сек 15148
Вынырнувшие из-за генеральской спины вездесущие квартальные поручики мигом скрутили охранявших Селиванова бугаев, впрочем, уже и не мысливших о сопротивлении, оттерли в дальний угол онемевшего хозяина дома, и вытряхнули из кресла ошарашенного старика, не устоявшего на ногах и с размаху бухнувшегося на колени. А нависший над ним разъяренным медведем Гладков оглушительно рявкнул:
— Подавай сюда руки, мерзавец, пока не пришиб!
Замешкавшийся, было, Селиванов тут же клюнул носом, получив звонкую плюху от заскочившего вслед за поручиками квартального надзирателя и, несмотря на строптивость и боязнь уронить себя, сразу смекнул, что дело пахнет жареным и особо церемониться с ним никто не будет. Понурившись, он безропотно выполнил приказ, и торжествующий генерал защелкнул железо на старчески иссохших запястьях скопца. Затем обер-полицмейстер, брезгливо обтерший руки добытым из кармана платком, скомандовал:
— Всех в железо и по одиночкам в крепость. Допрашивать уже с утра будем, — и, направившись на выход, поманил за собой так не опустившего пистолета Сошальского.
Перед крыльцом, которое охраняли три вооруженных будочника, стоял личный выезд Гладкова, а за ним пристроилась мрачная тюремная карета. Заприметив генерала, куривший подле облучка денщик кинулся отворять дверь. Взявшийся за поручень обер-полицмейстер, обернулся к тенью следовавшему за ним чиновнику по особым поручениям, по пути все же сунувшему пистолет обратно за пояс, и с чувством произнес:
— Вы, душа моя, молодец. Я тотчас к Михал Андреичу, с докладом. Намерение было вас с собой взять, как героя дня отрекомендовать, да уж больно время позднее. Однако непременно опишу все в подробностях и более того, уведомлю его высокопревосходительство, что за храбрость представляю вас к «Владимиру» четвертой степени. Чаю, губернатор всецело меня поддержит. А теперь, Петр Ильич, давай-ка домой, отдохни, отоспись и часика в три пополудни ко мне, вместе в крепость дознание проводить поедем.
Петр, которого к собственному удивлению ничуть не тронуло обещание ордена, хотя, еще вчера, он наверняка принародно пустился бы в пляс от подобной новости, вяло кивнул в ответ:
— Да-да, Иван Васильевич, непременно, лишь распоряжусь подвал как следует обыскать. В нем где-то укрывают троих, давеча при мне оскопленных этим иродом. Если живы еще, пусть тоже показания дают. Они, почему-то сдается мне, совсем нам не лишними будут…
Вся следующая неделя прошла у Петра Ильича в сплошных хлопотах. Он целыми днями не вылезал из крепости, где в ходе многочасовых допросов пытался докопаться до самой тайной подноготной скопцов. Однако чем больше Сошальский узнавал, тем понятнее ему становилось то нехорошее предчувствие, что накатило на него в ночь ареста Селиванова. Уж слишком, как оказалось, далеко и высоко протянулись щупальца уродующих себя по собственной воле безумцев.
Необычайно обострившееся в последнее время чутье, каким-то мистическим образом переплетенное с ночными кошмарами, и в этот раз не подвело чиновника по особым поручениям. Первым, по ходатайству влиятельного сановника, за недоказанностью прямой причастности к оскоплениям был отпущен купец Солодовников, а за ним и вся его дворня. Благополучно оклемавшиеся участники кровавого ритуала, свидетелем которому стал Сошальский, как один отказались показывать на старика. Не будь Петр лично свидетелем творимого изуверства, то, пожалуй, имевший внушительных покровителей изверг и на этот раз выскочил бы сухим из воды.
Но грубый просчет с генерал-губернаторскими племянниками сгубил Кондратия Селиванова. Милорадович употребил все свое немалое влияние при дворе и, хотя и не добился для ненавистного старика страстно желаемого осуждения к каторжным работам, сумел убедить государя одобрить тайную пожизненную ссылку кастрата в суздальский Ефимовский монастырь, куда по наказу губернатора чиновник по особым поручениям Сошальский лично его и препроводил.
Сам же Милорадович не забыл оказанную Петром услуги и действительно молодой человек за проявленную храбрость и усердие в службе вскоре высочайшим указом был произведен сразу в IX класс «Табели о рангах» — титулярные советники и пожалован орденом«Святого Владимира» IV степени.
Пока же удачливый полицейский стремительно строил карьеру, у связанного с ним призрачной нитью сновидений беглого каторжника также наладилась жизнь. Благодаря ружью и силкам убитого им чалдона Ефим боле не голодал и не особо опасался нежеланных встреч ни со зверем, ни с человеком. У него даже завелись такие изыски как невозможные в побеге соль, табак и небольшой, всего-то фунта на полтора, запас скверно пропеченного ржаного хлеба.
Из лесов в поволжские степи беглец вышел в самом начале непривычно раннего и жаркого, в сравнении сибирским, лета. Как-то он, осмелев в пути, заночевал в прошлогоднем стоге близ березовой рощи, посреди которой высился каменный барский дом, окруженный множеством амбаров и ветхих флигелей, где ютились дворовые.
— Подавай сюда руки, мерзавец, пока не пришиб!
Замешкавшийся, было, Селиванов тут же клюнул носом, получив звонкую плюху от заскочившего вслед за поручиками квартального надзирателя и, несмотря на строптивость и боязнь уронить себя, сразу смекнул, что дело пахнет жареным и особо церемониться с ним никто не будет. Понурившись, он безропотно выполнил приказ, и торжествующий генерал защелкнул железо на старчески иссохших запястьях скопца. Затем обер-полицмейстер, брезгливо обтерший руки добытым из кармана платком, скомандовал:
— Всех в железо и по одиночкам в крепость. Допрашивать уже с утра будем, — и, направившись на выход, поманил за собой так не опустившего пистолета Сошальского.
Перед крыльцом, которое охраняли три вооруженных будочника, стоял личный выезд Гладкова, а за ним пристроилась мрачная тюремная карета. Заприметив генерала, куривший подле облучка денщик кинулся отворять дверь. Взявшийся за поручень обер-полицмейстер, обернулся к тенью следовавшему за ним чиновнику по особым поручениям, по пути все же сунувшему пистолет обратно за пояс, и с чувством произнес:
— Вы, душа моя, молодец. Я тотчас к Михал Андреичу, с докладом. Намерение было вас с собой взять, как героя дня отрекомендовать, да уж больно время позднее. Однако непременно опишу все в подробностях и более того, уведомлю его высокопревосходительство, что за храбрость представляю вас к «Владимиру» четвертой степени. Чаю, губернатор всецело меня поддержит. А теперь, Петр Ильич, давай-ка домой, отдохни, отоспись и часика в три пополудни ко мне, вместе в крепость дознание проводить поедем.
Петр, которого к собственному удивлению ничуть не тронуло обещание ордена, хотя, еще вчера, он наверняка принародно пустился бы в пляс от подобной новости, вяло кивнул в ответ:
— Да-да, Иван Васильевич, непременно, лишь распоряжусь подвал как следует обыскать. В нем где-то укрывают троих, давеча при мне оскопленных этим иродом. Если живы еще, пусть тоже показания дают. Они, почему-то сдается мне, совсем нам не лишними будут…
Вся следующая неделя прошла у Петра Ильича в сплошных хлопотах. Он целыми днями не вылезал из крепости, где в ходе многочасовых допросов пытался докопаться до самой тайной подноготной скопцов. Однако чем больше Сошальский узнавал, тем понятнее ему становилось то нехорошее предчувствие, что накатило на него в ночь ареста Селиванова. Уж слишком, как оказалось, далеко и высоко протянулись щупальца уродующих себя по собственной воле безумцев.
Необычайно обострившееся в последнее время чутье, каким-то мистическим образом переплетенное с ночными кошмарами, и в этот раз не подвело чиновника по особым поручениям. Первым, по ходатайству влиятельного сановника, за недоказанностью прямой причастности к оскоплениям был отпущен купец Солодовников, а за ним и вся его дворня. Благополучно оклемавшиеся участники кровавого ритуала, свидетелем которому стал Сошальский, как один отказались показывать на старика. Не будь Петр лично свидетелем творимого изуверства, то, пожалуй, имевший внушительных покровителей изверг и на этот раз выскочил бы сухим из воды.
Но грубый просчет с генерал-губернаторскими племянниками сгубил Кондратия Селиванова. Милорадович употребил все свое немалое влияние при дворе и, хотя и не добился для ненавистного старика страстно желаемого осуждения к каторжным работам, сумел убедить государя одобрить тайную пожизненную ссылку кастрата в суздальский Ефимовский монастырь, куда по наказу губернатора чиновник по особым поручениям Сошальский лично его и препроводил.
Сам же Милорадович не забыл оказанную Петром услуги и действительно молодой человек за проявленную храбрость и усердие в службе вскоре высочайшим указом был произведен сразу в IX класс «Табели о рангах» — титулярные советники и пожалован орденом«Святого Владимира» IV степени.
Пока же удачливый полицейский стремительно строил карьеру, у связанного с ним призрачной нитью сновидений беглого каторжника также наладилась жизнь. Благодаря ружью и силкам убитого им чалдона Ефим боле не голодал и не особо опасался нежеланных встреч ни со зверем, ни с человеком. У него даже завелись такие изыски как невозможные в побеге соль, табак и небольшой, всего-то фунта на полтора, запас скверно пропеченного ржаного хлеба.
Из лесов в поволжские степи беглец вышел в самом начале непривычно раннего и жаркого, в сравнении сибирским, лета. Как-то он, осмелев в пути, заночевал в прошлогоднем стоге близ березовой рощи, посреди которой высился каменный барский дом, окруженный множеством амбаров и ветхих флигелей, где ютились дворовые.
Страница 75 из 98
