Антропофаг

Ефим, чтобы разжиться провиантом в какой-нибудь деревне, где охотно подавали бродягам, намеревался продолжить путь с первыми петухами, бросив за ненадобностью ружье, для которого осталась всего-то одна пуля и пороху не больше, чем на пару выстрелов, но его уж больно разморило с устатку.

Уже засветло, когда солнце поднялось над вершинами самых высоких деревьев, белого пробудили близкие крики и визгливый собачий лай. В отчаянии ругнув себя за дурацкую беспечность, он с опаской выглянул из укрытия, но через пару мгновений с облегчением перевел дух. Не далее чем в полусотне шагов от стога суетилась, как с первого взгляда показалось Ефиму, барская охота. Десяток крутящихся на месте вооруженных длинноствольными ружьями конных держали рвущихся с поводков, заходящихся в лае собак. Редкой цепью их окружали десятка два крестьян с рогатинами.

Успокоившийся, было, беглец решил, что эта компания собралась всяко не по его душу и вот-вот направится на забаву барину травить зверя, а он, тем временем, поскорее уберется отсюда куда подальше. Однако, поневоле прислушавшись, — долгие годы под землей на удивление не притупили, а напротив, необычайно обострили его слух, — понял, что все не так просто, как показалось ему с первого взгляда.

Всадники горячо и возмущенно обсуждали, как дворовый мальчишка подбил камнем ногу любимой генеральской собаки, из чего Ефим заключил, что один их них, выделявшийся осанистой тучной фигурой, и есть генерал — хозяин поместья. Приглядевшись, в круге конных он приметил абсолютно голого мальца, лет не более чем восьми, отчаянно бившегося в руках дюжего егеря. В двух шагах от них, с обреченным воем, как заведенная била земные поклоны простоволосая крестьянка.

Еще до конца не разумея, что творится, Ефим услышал, как генерал поднял руку, и резко уронив ее, гаркнул: «Пускай!»

Тут же державший мальчонку егерь разжал объятия и его пленник, поначалу упав на колени, шустро вскочил и, проскочив под брюхом ближайшей лошади, со всех ног припустил в сторону деревни. В этот миг, привставший в седле генерал, по-мужицки заложив в рот пальцы, оглушительно свистнул, а только и ждавшие сигнала псари спустили бесновавшихся гончих.

Хрипящая от ярости растравленная свора в считанные мгновенья настигла не успевшего отбежать даже на полтора десятка саженей паренька и, первым делом сбив его с ног, принялась, кровеня морды, рвать податливую плоть, словно тряпичную куклу трепля беззащитное тело. Переполненный невыносимой болью, душераздирающий предсмертный крик резанул по сердцу Ефима, которому вдруг почудился омерзительный скрежет клыков по дробящимся с хрустом человечьим костям.

Обезумев от раздирающего на куски душу воя, в корчах катающейся на земле матери, на чьих глазах холеные хозяйские псы заживо разорвали сына, беглец, плохо соображая, что творит, вскинул ружье и прицелившись в генерала, восторженно вопящего: «Ату его! Ату!» — надавил на спусковой крючок.

Полсотни шагов для Ефима, еще со времен армейской службы навострившегося метко бить противника на вдвое большей дистанции, были плевым расстоянием. Тяжелая свинцовая пуля, выбив фонтанчик темной крови, клюнула захлебнувшегося на полуслове генерала в спину аккурат под левой лопаткой. И пока опешившая свита, в замешательстве пыталась сообразить, что же приключилось с вдруг сверзившимся с коня барином, на чем свет стоит костеривший себя за минутную слабость беглый, согнувшись в три погибели, — лишь бы не заметили, — сломя голову летел к дальнему перелеску.

Обливающийся едким горячим потом, и уже будучи не в силах протолкнуть в грудь ни глотка раскаленного воздуха, Ефим, не разбирая дороги, ломился сквозь заросли до той поры, пока его ноги окончательно не подкосились и он без чувств не рухнул на зеленый моховой ковер.

Пришел в себя беглец далеко за полдень, когда от шумящих над головой вершин по земле потянулись длинные тени. Он долго лежал неподвижно, настороженно вслушиваясь в посвист посвежевшего ветра, шелест листвы, беспечную птичью перекличку и никак не мог поверить, что так вот запросто сумел вывернуться из самому себе подстроенной ловушки, все пытаясь уловить отголоски собачьего лая и гвалта идущей по его свежему следу погони. Однако ни один посторонний звук не тревожил лес, и беглый ощутил, как в нем исподволь зарождается знакомое ликование смертника, которому в шаге от эшафота вдруг объявили о помиловании.

После в сердцах сотворенной глупости с убийством изувера-генерала Ефим стал втройне осторожней и впервые вышел к людям лишь через день, отмахав от злополучного поместья никак не меньше двадцати верст. Там, в захудалом придорожном трактире, притулившемся на окраине небольшой деревушки, — а беглый всячески старался избегать крупных сел, дабы ненароком не нарваться на регулярно отлавливающего беспаспортных бродяг местного урядника, — уминая немудреную закуску, оплаченную из сохранившейся вопреки всем передрягам заначки, нежданно для себя узнал, кому обязан чудесным спасением.