Антропофаг

Трактирщик, гоняющий не первой свежести тряпкой с засаленной стойки вялых мух, от суки поведал единственному посетителю леденящую душу историю про то, как местный помещик — отставной генерал, решил наказать младшего сына своего крепостного за то, что тот, заигравшись, подбил камнем лапу любимой гончей барина.

— И представляешь, что он, ирод, удумал-то, — неподдельно возмущался плешивый тщедушный мужичонка, — нет, чтоб всыпать сорванцу десяток горячих для острастки, да и дело с концом, так нет, вывез его в чистое поле и там, прям на глазах у матери, будто зверя дикого, собаками до смерти затравил.

— Да неужто так и до смерти? — делано изумился обмерший изнутри Ефим.

— В мелкие клочья разодрали, — оживился почуявший интерес собеседника рассказчик. — Сам-то я там, знамо дело, не был. Однако свояк моего младшого двоюродного брата у того помещика покойного в псарях состоял. Он-то все своими глазами видал, через него и знаем.

— А барин-то этот с чего это вдруг помер? Никак раскаяние замучило за загубленную душу невинную? — силясь, чтобы вдруг, выдавая тревогу, не дрогнул голос, задал Ефим более всего волнующий его вопрос.

— Да какое там раскаяние, — отмахнулся трактирщик, — держи карман шире. Батька-то парнишки каким-то образом сумел из-под замка вырваться, куды его, перед тем как, засадили, да с полутора сотни шагов в мучителя-то из ружья и пальнул. Другой раз из такой-то дали и в медведя смажешь, а тут, видать сам Господь руку направлял, точнехонько в сердце уложил. Сразу наповал.

— Вишь ты, — вроде как с удивлением покачал головой Ефим, неприметно переводя дух. — И чего ж с ним дале приключилось? Властям, небось, сдали?

— О чем ты? — возмущенно фыркнул мужик, нервно отмахиваясь от вдруг оживившихся мух, жужжащим облаком вившихся вкруг его головы. — Где ж ты в наших краях власть-то видал? И часа не минуло с убийства-то, как на ближайшей березе, а роща окрест именья справная, — зачем-то пояснил он, — вздернули сердешного. Слыхал я, — понизил трактирщик голос до свистящего шепота, — в назидание прочим по сию пору бедолага висит. А женка евоная так и вовсе рассудком повредилась.

Отставив опустевшую тарелку, Ефим подошел к стойке. Покопавшись за пазухой, выложил на стойку золотой червонец и в ответ на алчно блеснувший взгляд, пряча глаза, хмуро осведомился:

— Храм в ближайшей окрестности имеется?

— А то как же, — живо отозвался лихорадочно теребящий тряпку мужик, не очень понимая, к чему клонит нежданно-негаданно оказавшийся тайным крезом бодяга. — Недалече, всего-то версты три до Покровского монастыря мужеского.

— Тогда так, — Ефим ожег невольно отшатнувшегося трактирщика полыхнувшим темным пламенем взглядом. — Нынче же пойдешь туда, да панихиду за упокой новопреставленных мучеников на цельный год закажешь, а за здравие блаженной сорокоуст. Себе за хлопоты долю малую оставь. И гляди, — молниеносным движением он ухватил мужика за грудки и, притянув к себе, свирепо рявкнул: — Прикарманишь — с того света достану! Уяснил!

— Да Бог с тобой! — тонко пискнул не на шутку струхнувший мужик, тщетно пытаясь выкрутиться из мертвой хватки. — Это ж кем быть надобно, чтоб такой грех на душу взять. Дело-то святое. Ничуть не сумлеваяся, в лучшем виде наказ исполню.

— То-то, — выпустил его Ефим и уже на пороге обернулся, погрозив пальцем огорошенному трактирщику, так и не решившемуся прибрать со стойки золотой: — Помни, ежели чего не так, тебе не жить…

Остальной путь до цели, а беглый так и не оставил шальной мысли, что окончательно затеряться он сможет лишь столице, Ефим прошел без особых приключений. Дабы не выделяться диковинным для средней Руси чалдонским одеянием, к тому же изрядно истрепавшимся дорогой, он, по случаю, с небольшой приплатой обменял его на более привычное, хотя и не новое, но еще вполне справное платье и крепкие сапоги.

К концу августа, прозрачным, наполненным блестящими паутинками солнечным днем, когда окрестные поля уже щетинились свежей стерней от срезанных колосьев, а на деревьях начал желтеть лист, Ефим, прибившийся к возвращавшейся в пригородную деревню ватаге бурлаков, подошел к рогатке на Московском тракте.

Угрюмый, хлюпающий распухшим носом будочник, в накинутой на плечи, несмотря на еще летнее тепло, мятой шинели, невнятно прогундосил:

— Кто такие будите? Откуда и куда?

Старший артели, надорванный непосильным бурлацким трудом старик, с привычным поклоном привычно сдернул с головы шапку и проскрипел:

— Бурлаки мы, служивый. А идем до дому, в Ям-Ижору, куды ж ищо?

Солдат смерил серых от пыли, истомленных долгой дорогой мужиков, безучастно переминавшихся у перегородившей дорогу палки, брезгливо отхаркнул зеленую мокроту им под ноги, и лениво потянул за веревку, открывая путь. Хоронящийся за спинами попутчиков Ефим, еще загодя, скрывая клеймо, надвинул шапку на самые брови.