Антропофаг

Однако, вопреки опасениям, особого интереса у будочника его личность не вызвала.

Не задерживаясь в деревне, беглый за копейку устроился на припозднившуюся подводу, нанятую городским лавочником для доставки двух свежесмоленых, разящих давно забытым, возвращающим в детство духом паленой щетины свиных туш, на которой беспрепятственно и миновал ближнюю рогатку. По пути, разговорившись с хитрованом возничим, тотчас сообразившим, какого рода-племени его попутчик, Ефим, напоследок осчастливив ошалевшего от эдакой щедрости мужика гривенником, следуя его совету, подался вдоль невыносимого смердящего от льющихся в него гниющих нечистот, Лиговского канала.

Не меньше часа беглый, рискуя впотьмах громыхнуться с шатких мостков и в лучшем случае переломать руки-ноги, а в худшем свернуть себе шею, брел, куда глядят глаза. А когда Ефим уже смирился с тем, что и эту ночь придется провести под открытым небом, в царящей вокруг мертвой тиши, — даже обычно неугомонных собак не было слышно, — его настороженное ухо вдруг уловило типичный лишь для одного заведения, густо настоянный на балалаечным дребезжании, многоголосый гул. Странник, тут же ощутивший голодное урчание в пустом с раннего утра брюхе, невольно прибавил шагу. А судя по тому, что добрые люди в такой час не придаются праздному бражничанью, в вовсю кутящем где-то впереди трактире собралась как раз та публика, что и была ему нужна.

Сразу за невидимым в кромешной тьме изгибом канала, Ефиму по глазам резанул яркий свет фонаря, укрепленного над крыльцом, выходящим прямиком на залитые помоями осклизлые мостки. Небрежно отпихнув обвисшего на покосившихся перилах мертвецки пьяного, что-то нечленораздельно мычащего забулдыгу, он, заломив шапку на затылок, чтобы было видно клеймо, служащее в местном обществе лучшей рекомендацией, смело рванул отчаянно взвизгнувшую скверно смазанными петлями дверь.

Внутри, против ожидания было сумрачно, дымно и горчило от пригоревшей каши. У стойки, прилепившейся к дальней стене, надрывался безыскусный балалаечник, а за десятком тесно сгрудившихся столов, плотно уставленных батареями бутылок и разномастной посудой, глотая, чавкая, перебивая, а иной раз и нешуточно тузя друг друга, горланил самого низкого пошиба, пробы ставить негде, омерзительный сброд.

К привставшему на пороге, с любопытством озирающемуся Ефиму, тут же подскочил, вывернувшийся из темного угла как черт из коробки, разбитной малец и, пренебрежительно сплюнув сквозь щербину в передних зубах, гнусаво протянул:

— Ты, дядя, случаем дверьми не обшибся?

Наконец ощутивший себя в своей тарелке беглый каторжник смерил его с головы до ног колким взглядом и желчно скривился:

— Глаза разуй, сопляк.

Поначалу вскинувшийся за обидное «сопляк» малый, в первый миг даже цапнувший за рукоятку схороненного в голенище ножа, наткнувшись полыхнувшими ненавистью, хищно сузившимися глазами на клеймо невозмутимо, как диковинное насекомое изучающего его незнакомца, тут же скис и с прорезавшейся ноткой почтительности, осведомился:

— Чего изволите-с?

— Вина и закуски самой лучшей побольше, а то с утра не жрамши, брюхо уже подвело.

За одним из столов неподалеку от выхода нашлось свободное местечко, и Ефим, опустившись на расшатанную лавку, со вздохом облегчения вытянул натруженные ноги. А когда кривой на один глаз половой, больше походящий на разбойника с большой дороги, выставил перед ним штоф с неприглядным на вид мутным содержимым и щербатую тарелку с подгоревшей свининой, он первым делом щедро плеснул в кружку и одним жадным глотком осушил ее.

Дрянное на вкус, но, тем не менее, на удивление, не разбавленное как обычно было принято в подобных заведеньях, вино, жидкой лавой прокатилось по успевшим отвыкнуть отвыкшим от горячительного внутренностям и тут же ударило в голову. Ефим довольно выдохнул, утер губы рукавом и навалился на закуску. Утолив первый голод, он потянулся, было, снова к бутылке, но тут встрепенулся сосед, до того мирно сопевший, уронив голову на грудь. Протянув к нему свою порожнюю посудину, тщедушный плешивый мужичонка непонятных лет с редкой слипшейся бороденкой, одетый лишь в драную поддевке на голое тело и латаные-перелатаные штаны, умоляюще просипел:

— Не дай помереть, братец. Христом-богом молю, похмели.

Успевший насытиться и разомлеть от вина Ефим, благосклонно глянул на попрошайку, разливая остатки из штофа на двоих. И пока он неторопливо цедил свою долю, мужик, задрав подбородок в потолок и судорожно дергая острым адамовым яблоком, за раз опорожнил свою кружку. Напоследок заглянув в нее и убедившись, что на дне не осталось ни капли, с досадой заметил:

— Эх, хорошо да мало, — и покосившись на Ефима, добавил: — Гляжу я, ты нездешний. По всему видать из лётных, — так за Уралом прозывали беглых каторжников, — давненько ноги топчешь, али как?