Антропофаг

Беглец, потирая набрякшее в духоте клеймо, помолчал в раздумье, однако, все же решившись поддержать беседу, ответил:

— Да, почитай еще со снега.

— Давненько, — сочувственно покивал сосед. — Фартовый ты, паря, раз по сию пору не попался, — и плутовато подмигнув, с затаенной надеждой закинул удочку: — Так может за удачу, да и за встречу горло промочим? А то в глотке кажен день сохнет, прям силов нет никаких.

Ефим усмехнулся, прекрасно сознавая, что местный пьянчужка, усмотрев в нем провинциального простака, всеми правдами и неправдами пытается утолить свою вечную жажду за его счет, но полового все же кликнул и, рассчитавшись за ранее заказанное, приказал еще один штоф. Он задумал подпоить словоохотливого мужичка и, пользуясь случаем, пока тот не успел нализаться до потери дара речи, повыведать, чем дышит местное лихое общество и как к нему можно половчее пристроится.

Собеседник, как и прикидывал Ефим, спекся, не дотянув и до половины бутылки. Однако и за это время беглый успел узнать достаточно. Со слов завсегдатая этой дыры, как выяснилось, пользующейся дурной славой даже в здешней, весьма непрезентабельной окрестности, тут собирались самые отпетые головорезы, державшие в страхе весь ночной мир столицы. А также здесь имелся главарь, державший в стальной узде свое темное воинство, состоящее из душегубов, грабителей, жуликов всех мастей и уличных попрошаек. Каждый городской лиходей обязан был еженедельно вносить ему треть от добычи. Непокорных же ожидала неминуемая жестокая расправа.

— Коли задумал промышлять на улице, — на глазах косеющий мужичонка, с трудом управляясь с заплетающимся языком, с хмельной многозначительностью качал грязным пальцем с обгрызенным до корня бугристым ногтем перед самым носом Ефима, — дозволения у Давленого надобно испросить. Иначе никак нельзя. Иначе… — тут он, сбившись, икнул, закатив помутневшие глаза и звонко, приложившись лбом о столешницу, уронил голову.

Убедившись, что больше толку с соседа не будет, Ефим вновь свистнул полового, и когда тот соизволил до него снизойти, озадачил прямым вопросом в лоб:

— Слышь, раб божий, как мне Давленного сыскать?

Кривой, уколов не в меру любопытного гостя подозрительным взглядом единственного глаза, и все же по клейменому лбу признав в нем своего, решил ответить:

— А на что он тебе?

— Да вот слыхал я, — прищурился на полового Ефим, — чтоб пошалить на улице, его дозволение требуется. Аль не так мне донесли?

— Так-то оно так, — подтвердил одноглазый слова, мирно похрапывающего по соседству забулдыги. — Тока много вас таких тут шляется, — и задумчиво погоняв морщины на лбу, вдруг справился: — Издалече будешь?

— Уж не с соседней губернии точно, — криво ухмыльнулся Ефим. — Про Нерчинские рудники слыхал?

— Приходилось, — понимающе кивнул тут же оттаявший половой. — По сроку ушел, али как?

— У моего срока, — постучал пальцем по клейму беглец, — сорок сороков. Особого отделения я, бессрочный.

— Ну, раз так, — окончательно проникся к нему доверием кривой, — двигай за мной. Знать и Давленому на тебя любопытно глянуть будет.

Прихватив с собой на всякий случай початый штоф, Ефим припустил за одноглазым, неожиданно шустро пропихивающимся сквозь разгоряченную вином плотную толпу, и едва успел нырнуть в неприметную, на краткий миг приоткрывшуюся дверку возле стойки. Далее он вообще пробирался на звук, так как в тесной, насквозь провонявшей мышами и плесенью галерейке было темно, хоть глаз коли. Только шагов через двадцать сначала перед ним мелькнул тусклый отблеск, а затем он, вслед за проводником, больно зацепившись макушкой за низкую притолоку, оказался в просторной палате, ярко освещенной многими десятками свечей, с легким потрескиванием оплывающих жирным воском в затейливых бронзовых подсвечниках.

Поначалу ослепленный стремительным переходом от тьмы к свету и сморгнувший невольно набежавшую слезу Ефим, оглядевшись, поразился царящей вокруг роскоши. Пол был сплошь покрыт яркими коврами, в мягком ворсе которых нога утопала по самую щиколотку. Стены и потолок украшали расшитые каменьями гобелены. Посреди залы стоял длинный, не менее чем на двадцать персон стол, густо уставленный изысканными, впору лучшей господской кухне, яствами. За ним, с чавканьем и сытым отрыгиванием, чревоугодничали десятка полтора лихих людей. А во главе, в массивном резном кресле, больше напоминающем трон, нескладно скособочившись, по-хозяйски расположился сущий уродец. Первым делом в глаза бросалась его неправильной формы, сплющенная в висках, и выдающаяся пухлым пузырем возле левого уха голова, поросшая длинными, редкими, так, что сквозь них была видна нездорово желтоватая кожа, седыми волосами. Однако глубоко упрятанные под массивными надбровными дугами, удивительно и непривычно сидящие один над другим махонькие глазки, глядели пронзительно и жестко.