Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8191
Скажу лишь, что когда риндов отбросили, всё подходило концу: гнилая труха пополам с отрубями, которую под видам зерна выдавали в Хранилищах, бродячие псы, довоенный бич города, листья со всех кустов, которыми зарастали городские пустыри и свалки… даже совестливые девственницы (тоже довоенные), украдкой делившиеся с такими же довоенными поклонниками тем, что удавалось выпросить наутро «с собой, домой, родителям».
Но мало кто помнит, что все восемнадцать месяцев осады всё было точно так же. Не было почти ничего, а то, что было, подходило к концу. Многие умирали от голода, а многие, что ещё удивительней — не умирали.
Многие умереть просто не могли. Кто-то должен был торчать в Совете, предлагая один за другим невыполнимые планы спасения города. Кто-то должен был убирать из гнилых переулков раздувшиеся трупы, чтобы было, куда упасть новым, кто-то должен был, наконец, защищать от откормленного противника осклизлые стены, которые тянулись от Торгового до Набережной. Простым солдатам разрешалась гибнуть — всё-таки война — но офицерам следовало выжить, чтобы, когда осада закончится, было, кого наградить или повесить. Они тоже не объедались, но могли доедать миску супа без страха, что она может оказаться последней.
Руанг появился на второй день весны. Кем и где он был до этого, как он пробрался через укрепления, никто так и не узнал — да никто и не спрашивал. Когда беда, горожане ведут себя как лесные звери во время паводка: все жмутся на одном островке и не смотрят, кто прикорнул под боком, хищник или добыча. Всем есть дело только до себя… нет до себя тоже никому дела нет, зато каждого волнуют бесчисленные собственные беды.
Беды шатались среди щербатых стен и кусали направо и налево. Дети давно привыкли есть картофельные очистки и спать под заиндевелой рогожей, старики смирились, что умереть придётся сейчас и потому жили как ни в чем ни бывало, а взрослые продолжали носиться по городу, перепрятывать дрова, скрываться от родственников — и всё из-за пучка укропа, головки лука или крошечной рыбки, которую, как потом окажется, съели ещё вчера. Зимой были драки из-за топлива и масла для светильником, потом снег подтаял, и началась грызня из-за мутной талой воды. Дети сосали хрупкие сосульки, с удивлением смотрели на обезумевших родителей, и им уже не хотелось взрослеть.
В полдень второго дня весны Руанг свернул подошёл к Третьей Комендатуре и без стука толкнул почерневшую за зиму дверь. Были у него подбитые мехом штаны, тёплая куртка, большой мешок с побелевшей от соли горловиной, гитара на кожаным ремне с подвешенными к грифу кастаньетами, бесформенная шапка с костяными шариками и роскошное ожерелье из круглых костяных бусинок. Вид угрюмый, но отнюдь не обездоленный.
Я запомнил его, потому что и сам тогда сидел в приёмной. За день до этого перед домом, чей стылый чердак неосторожно приютил меня на зиму, потеряла колесо и опрокинулась телега, на которой везли горючее масло для нашей катапульты. Билась вся улица, осыпавшаяся стена соседней булочной разошлась на боеприпасы, и когда уже ближе к вечеру цепь стрелков двумя залпами рассеяла подуставшую свору, на тротуаре осталась громадная подпалина, шестеро с проломленными черепами и чьё-то левое ухо. По этому делу я проходил единственным свидетелем и с самого утра протирал штаны на вонючей скамье, дожидаясь, пока позовут в канцелярию, а в животе медленно вращался крошечный буравчик голода. С собой я захватил старую потрескавшуюся калимбу и медленно-медленно, вслушиваясь в тончайшие созвучия, настраивал её, чтобы потом одним махом отвернуть все колки и начать всё сначала.
Мы заговорили. Похоже, о музыке. Не помню, о чём шла речь, но я уяснил, что ему нужны люди, чтобы получился небольшой оркестр. Я обещал достать. Кажется, всё.
Вышел перемазанный чернилами мальчишка с мохнатыми перьями за каждым ухом, и осведомился, не по моему ли делу явился Руанг.
Нет, вовсе нет. Он по делу Ганнона, если вы, конечно, о таком знаете.
Мальчонка сделал круглые глаза и сбежал. Мне тоже хотелось.
Ганнон был мелким офицером из гарнизона Третьей Башни. Бесцветный служака, годный только на то, чтобы передавать приказы вышестоящих. Однажды вечером он зачем-то отправился на склад и не вернулся. А утром в двух кварталах от склада, около заколоченной лавки нашли его тело. Зубы вырвали вместе с языком, а потом отхапали ноги.
По слухам, этот вообще-то обычный случай переполошил всю армию похлеще вялых атак обленившихся риндов. Конечно, солдатам, которые мокли на стенах, сжимая разбухшие древки копий, или бродили по улицам, гребя прохудившимися сапогами в лужах и натыкаясь на чёрные трупы, видом напоминавшие лопнувшие мешки с углём, а запахом кучи тухлого мармелада, было всё равно, но офицеров, бывших в городском мире настоящими небожителями, как ошпарило. Говорили, сам Требеллий, возглавлявший Третью Комендатуру, взял дело под свой контроль и велел докладывать лично ему.
Но мало кто помнит, что все восемнадцать месяцев осады всё было точно так же. Не было почти ничего, а то, что было, подходило к концу. Многие умирали от голода, а многие, что ещё удивительней — не умирали.
Многие умереть просто не могли. Кто-то должен был торчать в Совете, предлагая один за другим невыполнимые планы спасения города. Кто-то должен был убирать из гнилых переулков раздувшиеся трупы, чтобы было, куда упасть новым, кто-то должен был, наконец, защищать от откормленного противника осклизлые стены, которые тянулись от Торгового до Набережной. Простым солдатам разрешалась гибнуть — всё-таки война — но офицерам следовало выжить, чтобы, когда осада закончится, было, кого наградить или повесить. Они тоже не объедались, но могли доедать миску супа без страха, что она может оказаться последней.
Руанг появился на второй день весны. Кем и где он был до этого, как он пробрался через укрепления, никто так и не узнал — да никто и не спрашивал. Когда беда, горожане ведут себя как лесные звери во время паводка: все жмутся на одном островке и не смотрят, кто прикорнул под боком, хищник или добыча. Всем есть дело только до себя… нет до себя тоже никому дела нет, зато каждого волнуют бесчисленные собственные беды.
Беды шатались среди щербатых стен и кусали направо и налево. Дети давно привыкли есть картофельные очистки и спать под заиндевелой рогожей, старики смирились, что умереть придётся сейчас и потому жили как ни в чем ни бывало, а взрослые продолжали носиться по городу, перепрятывать дрова, скрываться от родственников — и всё из-за пучка укропа, головки лука или крошечной рыбки, которую, как потом окажется, съели ещё вчера. Зимой были драки из-за топлива и масла для светильником, потом снег подтаял, и началась грызня из-за мутной талой воды. Дети сосали хрупкие сосульки, с удивлением смотрели на обезумевших родителей, и им уже не хотелось взрослеть.
В полдень второго дня весны Руанг свернул подошёл к Третьей Комендатуре и без стука толкнул почерневшую за зиму дверь. Были у него подбитые мехом штаны, тёплая куртка, большой мешок с побелевшей от соли горловиной, гитара на кожаным ремне с подвешенными к грифу кастаньетами, бесформенная шапка с костяными шариками и роскошное ожерелье из круглых костяных бусинок. Вид угрюмый, но отнюдь не обездоленный.
Я запомнил его, потому что и сам тогда сидел в приёмной. За день до этого перед домом, чей стылый чердак неосторожно приютил меня на зиму, потеряла колесо и опрокинулась телега, на которой везли горючее масло для нашей катапульты. Билась вся улица, осыпавшаяся стена соседней булочной разошлась на боеприпасы, и когда уже ближе к вечеру цепь стрелков двумя залпами рассеяла подуставшую свору, на тротуаре осталась громадная подпалина, шестеро с проломленными черепами и чьё-то левое ухо. По этому делу я проходил единственным свидетелем и с самого утра протирал штаны на вонючей скамье, дожидаясь, пока позовут в канцелярию, а в животе медленно вращался крошечный буравчик голода. С собой я захватил старую потрескавшуюся калимбу и медленно-медленно, вслушиваясь в тончайшие созвучия, настраивал её, чтобы потом одним махом отвернуть все колки и начать всё сначала.
Мы заговорили. Похоже, о музыке. Не помню, о чём шла речь, но я уяснил, что ему нужны люди, чтобы получился небольшой оркестр. Я обещал достать. Кажется, всё.
Вышел перемазанный чернилами мальчишка с мохнатыми перьями за каждым ухом, и осведомился, не по моему ли делу явился Руанг.
Нет, вовсе нет. Он по делу Ганнона, если вы, конечно, о таком знаете.
Мальчонка сделал круглые глаза и сбежал. Мне тоже хотелось.
Ганнон был мелким офицером из гарнизона Третьей Башни. Бесцветный служака, годный только на то, чтобы передавать приказы вышестоящих. Однажды вечером он зачем-то отправился на склад и не вернулся. А утром в двух кварталах от склада, около заколоченной лавки нашли его тело. Зубы вырвали вместе с языком, а потом отхапали ноги.
По слухам, этот вообще-то обычный случай переполошил всю армию похлеще вялых атак обленившихся риндов. Конечно, солдатам, которые мокли на стенах, сжимая разбухшие древки копий, или бродили по улицам, гребя прохудившимися сапогами в лужах и натыкаясь на чёрные трупы, видом напоминавшие лопнувшие мешки с углём, а запахом кучи тухлого мармелада, было всё равно, но офицеров, бывших в городском мире настоящими небожителями, как ошпарило. Говорили, сам Требеллий, возглавлявший Третью Комендатуру, взял дело под свой контроль и велел докладывать лично ему.
Страница 85 из 93
