Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8194
Когда он справился с мокрым плащом (мы тактично ждали в сторонке), то так утомился, что уже не мог найти в себе сил повесить её на крючок. Подошёл к гардеробщику и толкнул его в плечо, протягивая свой балахон.
Старик без единого слова развернулся, поприветствовал нас кивком головы, повесил злосчастную тряпку и улыбнулся. И мы обомлели — в безликом ущелье старческой улыбки сверкнул золотой зуб!
Один-единственный человек в городе кусал свой паёк золотым зубом — первый генерал Манр, военный губернатор Дашара, возглавлявший гарнизон. И я не знаю, с кем его можно сравнить. В нашем мире среди живых людей не осталось никого, кто был бы равен Манру.
Это был наш небожитель, поводырь и единственная надежда. Совесть, символ, мистический заслон на пути сумрачных волн враждебного хаоса. Все мы были голодными и отчаянными, из светлого нам осталась одна вера. Вы, дети мирных времён, не можете представить, как жмутся люди, оказавшись в беде, к каждому, кто хоть чем-то на них похож и при этом, все вместе — к кому-то, на кого можно опереться. Первый генерал Манр был единственным членом военного совета, над которым не издевались. Никто не знал, да и не хотел, что конкретно он предпринимает для обороны и чтобы снять осаду. Но все знали. что он делает на самом деле — хранит!
Одним жестом руки он разрешил уйти. Мы попятились в зал, без единого слова. Когда встречаешь божество, ты уже не в силах приставать к нему со своими поистёртыми желаньицами.
Зал оказался низким, сводчатым, но довольно просторным. Сцену огораживали крохотным заборчиком, а вокруг потрескивали свечи в высоких канделябрах. Внизу поблёскивали налакированные столы, а из чёрных окон полз мрак. Робкое жабье кваканье наших инструментов подходило как нельзя лучше.
Руанг в тот вечер был на высоте. Драная мешковина пиджака напоминал бархат, костяшки на ожерелье поблёскивали, словно жемчужины, нестриженные кудри рассыпались по плечам самой естественной из природных причёсок. Инструмент работал идеально, сразу же подстраиваясь под нашу робкую разноголосицу и внося волшебную ясность. Словно камертон, задающий звук или, вернее, смычок, задающий направление, по которому и нужно идти.
Зал постепенно заполнялся. От каждого нового лица сжимало грудь, но сразу же отпускало, а лицо занимало своё место — ещё одна восковая маска за скрипучим ненакрытым столом, такая же неотъемлемая часть зала, как горький дым десятков свечей, наше пиликанье или такие же ничего не выражающие, круглые, подобострастные лица солдат, которые охраняли окна и вносили кушанья. Когда генерал Манр опустился в этом собрании восковых мумий на своё место, оказалось, что все уже в сборе.
— Начинайте, — попросил он.
И мы заиграли.
Иногда, когда мелодия хороша, ты играешь с закрытыми глазами. Но не твоё исполнение делает её хорошей или плохой. Время, место и люди, события и обстоятельства, которые собрали их здесь и привели тебя к ним: вот что наполняет серебристую струю мелодии и превращает её в живой белоснежную змейку. Мягко, послушно посвистывает у тебя в руках инструмент, который играет нечто нужное, а ты закрываешь глаза и стараешься ничего не пропустить из того, что он желает тебе поведать.
Тренькали струны, плакала труба, мягко поддакивал им кожаный барабанчик, где-то сзади вступал тамбурин — а в зале тренькала посуда, бормотали бутылки, о чём-то переговаривались, вполголоса произносили какие-то тосты, кто-то привставал, скрипнув рассохшимся стулом… всё это было в зале, а совсем рядом, за чёрными квадратами стёкол, воняла и разлагалась сырая осенняя ночь осаждённого города. Шлёпали в лужах склизкие лягушки, прыгала по крышам изголодавшаяся ворона, кто-то низенький и несчастный, изъеденный голодом жадно впивался в неё кошачьим взглядом, подбираясь всё ближе и ближе… а здесь, под надёжной охраной, старики генералы долго и грустно, сгорбившись над медово-жёлтыми бликами огоньков в золочёной посуде, поминали своего товарища, тоскливо поводили плечами и с опаской смотрели в окно — там сограждане и враги, которые теперь вдобавок перемешались. Старики опрокидывают по стаканы, заедает лучшим из того, что осталось в городе (нас дожидалось на отдельном столике), вполуха слушают лучший похоронный оркестр города и мечтают о какой-нибудь простой и гениальной идее, которая здесь и сейчас его спасёт… но идея не приходят, а мысли становятся как пергамент и затихают, переходя на прежнюю окружность. А музыка звучит и звучит, в том, что происходит, нет ни плохого, ни хорошего, потому что настоящий момент…
Меня толкнули под руку. Последняя нота пикнула и умолкла. Я открыл глаза.
— Пойдём, посмотрим.
В зале почти никого, один сизый табачный дым. В мозгах скрипит, словно только проснулся. За окнами всё та же ночь, а на столах белеет грязная посуда.
Я откладываю гитару и спускаюсь по ветхой лесенке.
Во дворе возле конюшни — грязь и вялый дождик.
Старик без единого слова развернулся, поприветствовал нас кивком головы, повесил злосчастную тряпку и улыбнулся. И мы обомлели — в безликом ущелье старческой улыбки сверкнул золотой зуб!
Один-единственный человек в городе кусал свой паёк золотым зубом — первый генерал Манр, военный губернатор Дашара, возглавлявший гарнизон. И я не знаю, с кем его можно сравнить. В нашем мире среди живых людей не осталось никого, кто был бы равен Манру.
Это был наш небожитель, поводырь и единственная надежда. Совесть, символ, мистический заслон на пути сумрачных волн враждебного хаоса. Все мы были голодными и отчаянными, из светлого нам осталась одна вера. Вы, дети мирных времён, не можете представить, как жмутся люди, оказавшись в беде, к каждому, кто хоть чем-то на них похож и при этом, все вместе — к кому-то, на кого можно опереться. Первый генерал Манр был единственным членом военного совета, над которым не издевались. Никто не знал, да и не хотел, что конкретно он предпринимает для обороны и чтобы снять осаду. Но все знали. что он делает на самом деле — хранит!
Одним жестом руки он разрешил уйти. Мы попятились в зал, без единого слова. Когда встречаешь божество, ты уже не в силах приставать к нему со своими поистёртыми желаньицами.
Зал оказался низким, сводчатым, но довольно просторным. Сцену огораживали крохотным заборчиком, а вокруг потрескивали свечи в высоких канделябрах. Внизу поблёскивали налакированные столы, а из чёрных окон полз мрак. Робкое жабье кваканье наших инструментов подходило как нельзя лучше.
Руанг в тот вечер был на высоте. Драная мешковина пиджака напоминал бархат, костяшки на ожерелье поблёскивали, словно жемчужины, нестриженные кудри рассыпались по плечам самой естественной из природных причёсок. Инструмент работал идеально, сразу же подстраиваясь под нашу робкую разноголосицу и внося волшебную ясность. Словно камертон, задающий звук или, вернее, смычок, задающий направление, по которому и нужно идти.
Зал постепенно заполнялся. От каждого нового лица сжимало грудь, но сразу же отпускало, а лицо занимало своё место — ещё одна восковая маска за скрипучим ненакрытым столом, такая же неотъемлемая часть зала, как горький дым десятков свечей, наше пиликанье или такие же ничего не выражающие, круглые, подобострастные лица солдат, которые охраняли окна и вносили кушанья. Когда генерал Манр опустился в этом собрании восковых мумий на своё место, оказалось, что все уже в сборе.
— Начинайте, — попросил он.
И мы заиграли.
Иногда, когда мелодия хороша, ты играешь с закрытыми глазами. Но не твоё исполнение делает её хорошей или плохой. Время, место и люди, события и обстоятельства, которые собрали их здесь и привели тебя к ним: вот что наполняет серебристую струю мелодии и превращает её в живой белоснежную змейку. Мягко, послушно посвистывает у тебя в руках инструмент, который играет нечто нужное, а ты закрываешь глаза и стараешься ничего не пропустить из того, что он желает тебе поведать.
Тренькали струны, плакала труба, мягко поддакивал им кожаный барабанчик, где-то сзади вступал тамбурин — а в зале тренькала посуда, бормотали бутылки, о чём-то переговаривались, вполголоса произносили какие-то тосты, кто-то привставал, скрипнув рассохшимся стулом… всё это было в зале, а совсем рядом, за чёрными квадратами стёкол, воняла и разлагалась сырая осенняя ночь осаждённого города. Шлёпали в лужах склизкие лягушки, прыгала по крышам изголодавшаяся ворона, кто-то низенький и несчастный, изъеденный голодом жадно впивался в неё кошачьим взглядом, подбираясь всё ближе и ближе… а здесь, под надёжной охраной, старики генералы долго и грустно, сгорбившись над медово-жёлтыми бликами огоньков в золочёной посуде, поминали своего товарища, тоскливо поводили плечами и с опаской смотрели в окно — там сограждане и враги, которые теперь вдобавок перемешались. Старики опрокидывают по стаканы, заедает лучшим из того, что осталось в городе (нас дожидалось на отдельном столике), вполуха слушают лучший похоронный оркестр города и мечтают о какой-нибудь простой и гениальной идее, которая здесь и сейчас его спасёт… но идея не приходят, а мысли становятся как пергамент и затихают, переходя на прежнюю окружность. А музыка звучит и звучит, в том, что происходит, нет ни плохого, ни хорошего, потому что настоящий момент…
Меня толкнули под руку. Последняя нота пикнула и умолкла. Я открыл глаза.
— Пойдём, посмотрим.
В зале почти никого, один сизый табачный дым. В мозгах скрипит, словно только проснулся. За окнами всё та же ночь, а на столах белеет грязная посуда.
Я откладываю гитару и спускаюсь по ветхой лесенке.
Во дворе возле конюшни — грязь и вялый дождик.
Страница 88 из 93
