Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8195
За домом, словно зарево, желтеют окна основного зала, но пылает здоровенный синий фонарь, сразу же стирающий все другие краски.
Конюшня рядом. Из чёрного квадрата ворот выводят лошадей. Рядом, возле особенно большой лужи (в свете фонаря словно ртуть) зябнет кучка сгорбленных стариков. Уже начинаю опасаться, что придётся их расталкивать, но тут кто-то огромный и лохматый хватает за руку и проталкивает в серёдку. Похоже, что Руанг нас ждал.
Генерал Манр лежал в луже, похожий на крохотного робкого идола, которого скинули с постамента за непослушание. Вода возле него была темнее, почти бирюзово-синяя. И золотой зуб уже не сверкал.
Неужели он? Наш генерал, наша надежда, последний кроме тебя самого, кто отдавал себе отчёт в том, что сейчас происходит. И вот теперь лежит, удивлённо уставившись в чёрное небо, а в лазоревых глазах только испуг.
Когда это было? Не помню, я только играл. Я просто играл, а рядом, за картонными кулисами…
Я не скажу, что он жил неоценённым. И когда он ушёл от нас, мы потеряли его целиком.
— Всё как и раньше, — повторял кто-то над ухом, — Зубы, ноги, мясо… зачем? Зачем? Всё как и раньше…
Кто-то умер в тот вечер — в каждом из нас.
Завязался спор. Война ступила где-то рядом, дышала смертью из лужи, и они снова были на своём месте. Солдаты, готовые мстить за своего командира.
Рядовые закопошились вокруг тела. Решили перенести его в Зал и дать вторую клятву, после которой Мяснику точно не оправится. А пока они копались, мы вернулись и набросились на еду.
Мысли были просто умиротворённые. Представлялся длинный ряд клятв и похорон, на которых мы играем и отъедаемся, бесконечная вереница жалостливых мелодий и удачных поминок. Об осаде как-то не вспоминали — похоже, мы к ней уже привыкли.
Когда, скрипя половицами, внесли Манра, мы уже отряхивали крошки и поднимались из-за стола. Я взял инструмент, хотел проверить настройку — и вдруг…
— МЯСНИК! МЯСНИК! ВОТ ЖЕ ОН!!
Тот давнишний мальчонка — откуда он здесь взялся?— бросился через весь зал, перемахнул через стол и вцепился в шиворот оторопевшему Руангу. Руанг посмотрел на него глазами борова походил на борова, который в чём-то провинился перед деревенским пастушком.
— Что такое?— кто-то с той стороны.
— Бусы! Бусы у него из зубов! Смотрите!
Одним рывком содрал он бусы, едва не вывернув шею хозяина, и поднял над головой, словно свежий скальп. Среди бегло отточенных костяных шариков сверкнула золотая искорка.
IV
Против обыкновения, нас не били — просто вытолкнули вместе с инструментами через чёрный вход. Не помню, как мы выбирались оттуда, но к утру мы завалились на чердак и тут же разбрелись спать. Больше ничего не было.
Тело нам так и не выдали и нигде его не вывешивали. Похоже, нечего было… Армия умеет разбираться с врагом.
Да, Руанг погиб, но ремесло его осталось. Много было у нас потом геморроев (гнали с чердака, и пришлось устраиваться в заброшенной казарме), много конкурентов, ведь похоронных оркестров тогда требовалось всё больше и больше, но мы продолжали свой путь и никогда не огорчались. Ушёл генерал Манр, ушло вместе с ним всё строго-наивное и благопристойное, и осталась только липкая грязь под дряхлыми городскими крышами. А ещё единственный путь, который и помог нам выжить.
Потому что наш похоронный оркестр был единственным, который сам обеспечивал себя клиентурой.
Письмоносец
Если вы бывали в солнечных южных городках, где один циферблат часов городской ратуши смотрит в степь, а другой — в поле, то, наверное, запомнили целые леса садов за чёрными чугунными решётками. Эти сады настолько пышны и полны жизни, что даже дом, проступающий сквозь заросли, кажется всего-навсего ещё одним, самым огромным кустом с россыпью крупных белых цветов, превращают улицу в тесную аллейку между двумя шуршащими зелёными стенами, так что ориентироваться приходится по едва заметным приметам: ветке шиповника с особенно крупными розами, медному флюгер в форме трезубца (начищен так, что полыхает на солнце), а вот затылок статуи виднеется среди лохматой листвы. Местных жителей на улице встретишь редко, они предпочитают чай в прохладных беседках или светское общество на набережной. А ведь розы цветут не только для хозяина, но и для случайных прохожих. Как-то летом мне каждый день приходилось ходить через такой райончик, тихий и зажиточный; удовольствие было невероятное. Случается, что дорогу перебежит ёжик: потом до самого дома радуешься и даже не столько ёжику, сколько самому факту встречи.
Именно там я и встретил Авенамчи. На него было сложно не обратить внимания: во-первых, он был единственным прохожим на всю улицу, а во-вторых, тащил с собой целую охапку дощечек, какими окна заколачивают. В сочетании с чёрной курточкой гимназиста и мягкими домашними туфлями зрелище выходило занятное.
Конюшня рядом. Из чёрного квадрата ворот выводят лошадей. Рядом, возле особенно большой лужи (в свете фонаря словно ртуть) зябнет кучка сгорбленных стариков. Уже начинаю опасаться, что придётся их расталкивать, но тут кто-то огромный и лохматый хватает за руку и проталкивает в серёдку. Похоже, что Руанг нас ждал.
Генерал Манр лежал в луже, похожий на крохотного робкого идола, которого скинули с постамента за непослушание. Вода возле него была темнее, почти бирюзово-синяя. И золотой зуб уже не сверкал.
Неужели он? Наш генерал, наша надежда, последний кроме тебя самого, кто отдавал себе отчёт в том, что сейчас происходит. И вот теперь лежит, удивлённо уставившись в чёрное небо, а в лазоревых глазах только испуг.
Когда это было? Не помню, я только играл. Я просто играл, а рядом, за картонными кулисами…
Я не скажу, что он жил неоценённым. И когда он ушёл от нас, мы потеряли его целиком.
— Всё как и раньше, — повторял кто-то над ухом, — Зубы, ноги, мясо… зачем? Зачем? Всё как и раньше…
Кто-то умер в тот вечер — в каждом из нас.
Завязался спор. Война ступила где-то рядом, дышала смертью из лужи, и они снова были на своём месте. Солдаты, готовые мстить за своего командира.
Рядовые закопошились вокруг тела. Решили перенести его в Зал и дать вторую клятву, после которой Мяснику точно не оправится. А пока они копались, мы вернулись и набросились на еду.
Мысли были просто умиротворённые. Представлялся длинный ряд клятв и похорон, на которых мы играем и отъедаемся, бесконечная вереница жалостливых мелодий и удачных поминок. Об осаде как-то не вспоминали — похоже, мы к ней уже привыкли.
Когда, скрипя половицами, внесли Манра, мы уже отряхивали крошки и поднимались из-за стола. Я взял инструмент, хотел проверить настройку — и вдруг…
— МЯСНИК! МЯСНИК! ВОТ ЖЕ ОН!!
Тот давнишний мальчонка — откуда он здесь взялся?— бросился через весь зал, перемахнул через стол и вцепился в шиворот оторопевшему Руангу. Руанг посмотрел на него глазами борова походил на борова, который в чём-то провинился перед деревенским пастушком.
— Что такое?— кто-то с той стороны.
— Бусы! Бусы у него из зубов! Смотрите!
Одним рывком содрал он бусы, едва не вывернув шею хозяина, и поднял над головой, словно свежий скальп. Среди бегло отточенных костяных шариков сверкнула золотая искорка.
IV
Против обыкновения, нас не били — просто вытолкнули вместе с инструментами через чёрный вход. Не помню, как мы выбирались оттуда, но к утру мы завалились на чердак и тут же разбрелись спать. Больше ничего не было.
Тело нам так и не выдали и нигде его не вывешивали. Похоже, нечего было… Армия умеет разбираться с врагом.
Да, Руанг погиб, но ремесло его осталось. Много было у нас потом геморроев (гнали с чердака, и пришлось устраиваться в заброшенной казарме), много конкурентов, ведь похоронных оркестров тогда требовалось всё больше и больше, но мы продолжали свой путь и никогда не огорчались. Ушёл генерал Манр, ушло вместе с ним всё строго-наивное и благопристойное, и осталась только липкая грязь под дряхлыми городскими крышами. А ещё единственный путь, который и помог нам выжить.
Потому что наш похоронный оркестр был единственным, который сам обеспечивал себя клиентурой.
Письмоносец
Если вы бывали в солнечных южных городках, где один циферблат часов городской ратуши смотрит в степь, а другой — в поле, то, наверное, запомнили целые леса садов за чёрными чугунными решётками. Эти сады настолько пышны и полны жизни, что даже дом, проступающий сквозь заросли, кажется всего-навсего ещё одним, самым огромным кустом с россыпью крупных белых цветов, превращают улицу в тесную аллейку между двумя шуршащими зелёными стенами, так что ориентироваться приходится по едва заметным приметам: ветке шиповника с особенно крупными розами, медному флюгер в форме трезубца (начищен так, что полыхает на солнце), а вот затылок статуи виднеется среди лохматой листвы. Местных жителей на улице встретишь редко, они предпочитают чай в прохладных беседках или светское общество на набережной. А ведь розы цветут не только для хозяина, но и для случайных прохожих. Как-то летом мне каждый день приходилось ходить через такой райончик, тихий и зажиточный; удовольствие было невероятное. Случается, что дорогу перебежит ёжик: потом до самого дома радуешься и даже не столько ёжику, сколько самому факту встречи.
Именно там я и встретил Авенамчи. На него было сложно не обратить внимания: во-первых, он был единственным прохожим на всю улицу, а во-вторых, тащил с собой целую охапку дощечек, какими окна заколачивают. В сочетании с чёрной курточкой гимназиста и мягкими домашними туфлями зрелище выходило занятное.
Страница 89 из 93
