Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18932
Ольга окинула взглядом бетонную дорогу, выходящую прямо от проходной завода, которая петляла вдоль свалки, устроенной местными бомжами, мимо давно закрытого кладбища, выходила прямиком на трассу. Сразу от проходной уходила в сторону узкая тропинка, усыпанная щебенкой, идущая вдоль посадки прямиком к заветной остановке. Ольга с тоской представила, как будет брести, спотыкаясь по неровной тропинке, загоняя шпильки в ямки и щели между камешками, ругаясь на ходу, обходя пустые пластиковые бутылки и использованные презервативы, непонятно зачем выброшенные на дорогу страстными обитателями посадки. Можно было конечно пойти по дороге, но в таком случае путь до той же остановки занял бы не меньше часа, кроме того, пришлось бы идти мимо кладбища, да и дышать пылью, вылетающей из-под колес, бешено мчащихся грузовиков, не ахти какое удовольствие.
И угораздило же устроиться на работу в такую глушь. Когда-то давно, завод гремел на весь союз, выпускал пищевую и техническую соду, теперь же цеха стояли в руинах, а более-менее сохранившиеся помещения растащили предприимчивые фирмачи, выплатив символическую плату заводу, не считая, конечно отката вконец зажравшемуся руководству.
Раньше Ольга никогда не приходилось добираться автобусом. По крайней мере, до тех пор, пока они с Игорем не рассорились вдребезги, словно малые дети, зацепившись из-за какого-то пустяка. Вот уже третий день, Ольга, словно зомби брела по выбоинам и неровностям проклятой тропинки, чтобы потом трястись сорок минут в автобусе, вместе с ненавистными старухами, атаковавшими все места, заполнившими все свободное пространство огромными баулами, свертками и тележками, добираясь до города, чтобы упасть на диван и включить любимый сериал с малахольной героиней упорно спасающей от всевозможных напастей и болячек главного героя — придурковатого подростка, сынка богатых родителей, с завидным упорством попадающего во всевозможные неприятности, и поэтому почти не выбирающегося из больниц. Продюсер и режиссер, очевидно страдающие легкой формой кретинизма, подобрали вполне подходящее название этому бреду — «Исцеление любовью». Ольга отдавала себе отчет, что просмотр подобных сериалов был чреват ослаблением интеллекта, но не могла ничего с собой поделать — киношный бред затягивал, умиляя простотой и ненавязчивостью сюжета.
Итак, планы на вечер — первым делом сериал, потом ванна, (приходилось нагревать огромную алюминиевую кастрюлю, поскольку наличие в кране горячей воды, равно как и самого крана для нее, оставалось проблемой номер один для Славянских хрущевок), и глубокий, безрадостный сон в холодной, пустой кровати.
Эти три дня превратились для нее в сплошной кошмар. Встречаясь с Игорем, Ольга даже не осознавала, насколько важным для нее было наличие рядом человека, на сильное плечо которого можно было облокотиться, поведать все свои печали и сомнения, поплакаться, наконец. А то и просто полежать рядышком на диване, благо мнение Игоря, на счет просмотра киношного бреда, вполне совпадало с мнением самой Ольги — муть, но муть затягивающая, и даже в чем-то необходимая, позволяющая отвлечь мозги от работы, и даже, если уж на то пошло, сбросить стресс, черт возьми!
Ольга даже и не помнила, с чего началась их проклятая ссора. Кто-то не так посмотрел, кто-то недовольно буркнул (или буркнула) в ответ на вполне невинное (и наверно даже справедливое!) замечание. И началось, — слово за слово, и в итоге третий день Ольга, вместо того, чтобы сидеть на переднем сиденье теплых, уютных Жигулей Игоря, тряслась на разбитом, пыльном ПАЗике, задыхаясь в потной, шумной толпе взбалмошных теток и дышащих отвратительным перегаром алкашей.
Ольга еще раз вздохнула и с тоской посмотрела вокруг. Заходящее солнце печально раскрасило осенними полутонами старый, порыжевший тополь, на котором горделиво красовалось сакрально-сокровенное «ХУЙ», умело вырезанное рукой неизвестного мастера. Болдинская осень, умирающей провинции…
Ну что же — в путь сестричка…
Что-то холодное и липкое противно ткнулось в ее ногу. Ольга опустила взгляд и тихонько ойкнула. Старая больная псина, жалобно скулила, так и норовила прижаться к ней, чтобы испачкать соплями новые импортные колготки. В гниющих глазах собаки читалась смертная мука, словно она устала от этой никчемной жизни и просила только одного — успокоения. Некогда переломанная лапа неправильно срослась, и теперь торчала под прямым углом, как у картонного манекена с проволочным каркасом. Огромная рана на боку, с рваными краями, потеками засохшего гноя, завораживала своей нереальностью. Смрад гниющей плоти усилился, и теперь полностью вытеснил запахи осени.
— Пошла к черту — От неожиданности Ольга чуть не подпрыгнула, и неожиданно для себя с силой пнула собаку ногой. Псина завизжала и бросилась прочь. Ольга с бьющимся сердцем смотрела, как собака, скрылась в посадке, — грязное пятно еще некоторое время мелькало среди желтеющей листвы, потом растаяло, оставив лишь отвратительную вонь.
И угораздило же устроиться на работу в такую глушь. Когда-то давно, завод гремел на весь союз, выпускал пищевую и техническую соду, теперь же цеха стояли в руинах, а более-менее сохранившиеся помещения растащили предприимчивые фирмачи, выплатив символическую плату заводу, не считая, конечно отката вконец зажравшемуся руководству.
Раньше Ольга никогда не приходилось добираться автобусом. По крайней мере, до тех пор, пока они с Игорем не рассорились вдребезги, словно малые дети, зацепившись из-за какого-то пустяка. Вот уже третий день, Ольга, словно зомби брела по выбоинам и неровностям проклятой тропинки, чтобы потом трястись сорок минут в автобусе, вместе с ненавистными старухами, атаковавшими все места, заполнившими все свободное пространство огромными баулами, свертками и тележками, добираясь до города, чтобы упасть на диван и включить любимый сериал с малахольной героиней упорно спасающей от всевозможных напастей и болячек главного героя — придурковатого подростка, сынка богатых родителей, с завидным упорством попадающего во всевозможные неприятности, и поэтому почти не выбирающегося из больниц. Продюсер и режиссер, очевидно страдающие легкой формой кретинизма, подобрали вполне подходящее название этому бреду — «Исцеление любовью». Ольга отдавала себе отчет, что просмотр подобных сериалов был чреват ослаблением интеллекта, но не могла ничего с собой поделать — киношный бред затягивал, умиляя простотой и ненавязчивостью сюжета.
Итак, планы на вечер — первым делом сериал, потом ванна, (приходилось нагревать огромную алюминиевую кастрюлю, поскольку наличие в кране горячей воды, равно как и самого крана для нее, оставалось проблемой номер один для Славянских хрущевок), и глубокий, безрадостный сон в холодной, пустой кровати.
Эти три дня превратились для нее в сплошной кошмар. Встречаясь с Игорем, Ольга даже не осознавала, насколько важным для нее было наличие рядом человека, на сильное плечо которого можно было облокотиться, поведать все свои печали и сомнения, поплакаться, наконец. А то и просто полежать рядышком на диване, благо мнение Игоря, на счет просмотра киношного бреда, вполне совпадало с мнением самой Ольги — муть, но муть затягивающая, и даже в чем-то необходимая, позволяющая отвлечь мозги от работы, и даже, если уж на то пошло, сбросить стресс, черт возьми!
Ольга даже и не помнила, с чего началась их проклятая ссора. Кто-то не так посмотрел, кто-то недовольно буркнул (или буркнула) в ответ на вполне невинное (и наверно даже справедливое!) замечание. И началось, — слово за слово, и в итоге третий день Ольга, вместо того, чтобы сидеть на переднем сиденье теплых, уютных Жигулей Игоря, тряслась на разбитом, пыльном ПАЗике, задыхаясь в потной, шумной толпе взбалмошных теток и дышащих отвратительным перегаром алкашей.
Ольга еще раз вздохнула и с тоской посмотрела вокруг. Заходящее солнце печально раскрасило осенними полутонами старый, порыжевший тополь, на котором горделиво красовалось сакрально-сокровенное «ХУЙ», умело вырезанное рукой неизвестного мастера. Болдинская осень, умирающей провинции…
Ну что же — в путь сестричка…
Что-то холодное и липкое противно ткнулось в ее ногу. Ольга опустила взгляд и тихонько ойкнула. Старая больная псина, жалобно скулила, так и норовила прижаться к ней, чтобы испачкать соплями новые импортные колготки. В гниющих глазах собаки читалась смертная мука, словно она устала от этой никчемной жизни и просила только одного — успокоения. Некогда переломанная лапа неправильно срослась, и теперь торчала под прямым углом, как у картонного манекена с проволочным каркасом. Огромная рана на боку, с рваными краями, потеками засохшего гноя, завораживала своей нереальностью. Смрад гниющей плоти усилился, и теперь полностью вытеснил запахи осени.
— Пошла к черту — От неожиданности Ольга чуть не подпрыгнула, и неожиданно для себя с силой пнула собаку ногой. Псина завизжала и бросилась прочь. Ольга с бьющимся сердцем смотрела, как собака, скрылась в посадке, — грязное пятно еще некоторое время мелькало среди желтеющей листвы, потом растаяло, оставив лишь отвратительную вонь.
Страница 57 из 87
