Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18937
Пошарив в сумочке, Ольга бросила собаке угощение. Собака с жадностью ухватила пирог, благодарно взглянув на Ольгу своими мутными глазами, и принялась с аппетитом уминать мучное, разбрызгивая во все стороны слюни и крошки. Ольга присела рядом, и погладила псину. Обычно к братьям меньшим она относилась если не с любовью, то, во всяком случае, с некоторым сочувствием, так что ничего страшного, если она погладит несчастное животное…
Чей-то силуэт на миг перекрыл солнце, и тишину уходящего дня нарушило неуверенное: «Привет».
Игорь сел на корточки, и посмотрел на собаку:
— Русская подзаборная — с уверенностью произнес он, бросив виноватый взгляд на Ольгу.
Заходящее солнце печально раскрасило в странные цвета старый тополь, на котором красовалось лаконичное «ХУЙ», вырезанное твердой рукой неизвестного интеллектуала.
— Привет — Ольга улыбнулась, и посмотрела на Игоря — Я скучала по тебе.
Сидя в машине, слушая тихонькое воркование радиоприемника, Ольга смотрела на Игоря, удивляясь, как они могли целых три дня жить друг без друга, рассорившись из-за какой-то мелочи, словно малые дети.
Игорь остановился у перекрестка, пропустил, бешено мчащийся КАМАЗ, груженный щебнем, и выехал на трассу. Десять минут езды, и можно будет лечь на диван, обнять любимую женщину, и смотреть бесконечный сериал «Излечение любовью» — редкостную дрянь, которую он терпел только из-за Ольги. Шизо-параноидальная муть, рожденная больным сознанием продюсера или режиссера.
Но вслух, неожиданно для самого себя, Игорь сказал:
— Оль, я тебя люблю…
ОН вошел в этот мир, заставив вспыхнуть небо яркими всполохами приближающейся грозы. ОН пришел, чтобы ощутить чужие чувства, в неуклюжей попытке прикоснуться к пониманию того, каково оно все же, ощущать себя… живым.
Где-то бесконечно далеко, а может быть и совсем близко, в мире, который он оставил, в темноте наступившей ночи, завывала, покачиваясь, женщина, прижимая руки к своему окровавленному, оскверненному телу. А чуть дальше, высоко задрав голову, выла старая больная собака, изливая темному небу свою собачью грусть…
Славянск. Сентябрь 2005
Одна в темноте
Девочка стояла в полутемном коридоре больницы, в ее синих глазах отражался тусклый свет пыльных люстр. В руках она сжимала плюшевую игрушку. Девочку звали Настя, а плюшевого олененка — Бемби. Она стояла достаточно долго, чтобы убедиться, что поблизости нет никого. Коридор уходил вдаль, сужаясь в одну темную точку. Насте казалось, что там поселилась тьма. Холодная, равнодушная тьма, которой нет дела до ночных страданий маленькой толстой девочки.
В больнице было прохладно. Настя и сама бы не смогла сказать точно, как давно стоит посередине коридора, спиной ощущая причудливые завитушки высокой двери, но догадывалась, что вполне достаточно для того, чтобы простудиться. Дверь была заперта — Настя убедилась в этом, как только оказалась в коридоре. Сначала она пыталась дергать за ручку, но упрямое дерево не поддавалось ни на миллиметр. Можно было стоять в полумраке, или попытаться добраться до конца коридора — возможно, там окажется кто-нибудь, кто поможет ей.
(О, даже не сомневайся, Настенька — сделай только первый шаг!)
Настя вздрогнула — ей показалось, или, в самом деле, чей-то хриплый голос произнес это. Всего несколько слов — но здесь, в полутьме, они казалось, упали на плохо вымытый пол, чтобы отблескивать почти не скрываемым отчаянием.
Чуть позже, Настя шагнула навстречу тьме. Сделать первый шаг оказалось проще простого, куда сложнее было потом, когда крашенная белой краской дверь осталась в темноте. Коридор был широким, на полке светили люстры — матовые шары, покрытые пылью. Пол — затертый линолеум в серую и желтую клетку. Стены оказались до половины выкрашены зеленой краской, выше — посеревшая от времени штукатурка. Все как обычно, вот только в больнице не было ни души — Настя уже давно поняла это. Вначале она пыталась звать на помощь, но тихое эхо умирало в равнодушных стенах больницы.
Настя обернулась — дверь уже не рассмотреть, она слишком далеко отошла от нее. Ей хотелось вернуться назад, но стоять у запертой двери наверняка было бы ошибкой. Дверь не откроется, сколько ни стучи в нее кулачками. Возможно, кто-то решил подшутить над ней, но шутка явно не удалась — она протухла и завоняла в тот самый миг, когда громко щелкнул дверной замок. Да и вообще — то, что она оказалась в больнице, смахивало на дурной сон. Она не должна быть здесь. Все дети, в это время, сладко спят в кроватках, прижимают к груди плюшевых оленят, не так ли Настя? О, несомненно — так бы ответила она, если бы кто-нибудь догадался спросить об этом. Вот только некому было задавать сейчас вопросы. Настя шмыгнула носом, и сделала еще один шаг.
Она медленно передвигалась вперед, маленькими шагами, осторожно, пробуя носком, словно опасаясь, что пол провалится, и она рухнет вниз, в глубокую западню.
Чей-то силуэт на миг перекрыл солнце, и тишину уходящего дня нарушило неуверенное: «Привет».
Игорь сел на корточки, и посмотрел на собаку:
— Русская подзаборная — с уверенностью произнес он, бросив виноватый взгляд на Ольгу.
Заходящее солнце печально раскрасило в странные цвета старый тополь, на котором красовалось лаконичное «ХУЙ», вырезанное твердой рукой неизвестного интеллектуала.
— Привет — Ольга улыбнулась, и посмотрела на Игоря — Я скучала по тебе.
Сидя в машине, слушая тихонькое воркование радиоприемника, Ольга смотрела на Игоря, удивляясь, как они могли целых три дня жить друг без друга, рассорившись из-за какой-то мелочи, словно малые дети.
Игорь остановился у перекрестка, пропустил, бешено мчащийся КАМАЗ, груженный щебнем, и выехал на трассу. Десять минут езды, и можно будет лечь на диван, обнять любимую женщину, и смотреть бесконечный сериал «Излечение любовью» — редкостную дрянь, которую он терпел только из-за Ольги. Шизо-параноидальная муть, рожденная больным сознанием продюсера или режиссера.
Но вслух, неожиданно для самого себя, Игорь сказал:
— Оль, я тебя люблю…
ОН вошел в этот мир, заставив вспыхнуть небо яркими всполохами приближающейся грозы. ОН пришел, чтобы ощутить чужие чувства, в неуклюжей попытке прикоснуться к пониманию того, каково оно все же, ощущать себя… живым.
Где-то бесконечно далеко, а может быть и совсем близко, в мире, который он оставил, в темноте наступившей ночи, завывала, покачиваясь, женщина, прижимая руки к своему окровавленному, оскверненному телу. А чуть дальше, высоко задрав голову, выла старая больная собака, изливая темному небу свою собачью грусть…
Славянск. Сентябрь 2005
Одна в темноте
Девочка стояла в полутемном коридоре больницы, в ее синих глазах отражался тусклый свет пыльных люстр. В руках она сжимала плюшевую игрушку. Девочку звали Настя, а плюшевого олененка — Бемби. Она стояла достаточно долго, чтобы убедиться, что поблизости нет никого. Коридор уходил вдаль, сужаясь в одну темную точку. Насте казалось, что там поселилась тьма. Холодная, равнодушная тьма, которой нет дела до ночных страданий маленькой толстой девочки.
В больнице было прохладно. Настя и сама бы не смогла сказать точно, как давно стоит посередине коридора, спиной ощущая причудливые завитушки высокой двери, но догадывалась, что вполне достаточно для того, чтобы простудиться. Дверь была заперта — Настя убедилась в этом, как только оказалась в коридоре. Сначала она пыталась дергать за ручку, но упрямое дерево не поддавалось ни на миллиметр. Можно было стоять в полумраке, или попытаться добраться до конца коридора — возможно, там окажется кто-нибудь, кто поможет ей.
(О, даже не сомневайся, Настенька — сделай только первый шаг!)
Настя вздрогнула — ей показалось, или, в самом деле, чей-то хриплый голос произнес это. Всего несколько слов — но здесь, в полутьме, они казалось, упали на плохо вымытый пол, чтобы отблескивать почти не скрываемым отчаянием.
Чуть позже, Настя шагнула навстречу тьме. Сделать первый шаг оказалось проще простого, куда сложнее было потом, когда крашенная белой краской дверь осталась в темноте. Коридор был широким, на полке светили люстры — матовые шары, покрытые пылью. Пол — затертый линолеум в серую и желтую клетку. Стены оказались до половины выкрашены зеленой краской, выше — посеревшая от времени штукатурка. Все как обычно, вот только в больнице не было ни души — Настя уже давно поняла это. Вначале она пыталась звать на помощь, но тихое эхо умирало в равнодушных стенах больницы.
Настя обернулась — дверь уже не рассмотреть, она слишком далеко отошла от нее. Ей хотелось вернуться назад, но стоять у запертой двери наверняка было бы ошибкой. Дверь не откроется, сколько ни стучи в нее кулачками. Возможно, кто-то решил подшутить над ней, но шутка явно не удалась — она протухла и завоняла в тот самый миг, когда громко щелкнул дверной замок. Да и вообще — то, что она оказалась в больнице, смахивало на дурной сон. Она не должна быть здесь. Все дети, в это время, сладко спят в кроватках, прижимают к груди плюшевых оленят, не так ли Настя? О, несомненно — так бы ответила она, если бы кто-нибудь догадался спросить об этом. Вот только некому было задавать сейчас вопросы. Настя шмыгнула носом, и сделала еще один шаг.
Она медленно передвигалась вперед, маленькими шагами, осторожно, пробуя носком, словно опасаясь, что пол провалится, и она рухнет вниз, в глубокую западню.
Страница 62 из 87
