Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Добавить в моё избранное
298 мин, 7 сек 18955
И, когда Сережка чувствует, что от ужаса начинают шевелиться волосы, он кричит, разрывая тишину детской. Мама прибегает на крик, пытаясь утешить, успокоить сына.
— Все хорошо, Сереженька, это просто сон — дурной сон. Ложись на бочок, и закрывая глазки. Тебе просто приснился плохой сон. Спи…
Легкие мамины шаги затихают за дверью, и Сережка долго лежит в кровати, ожидая, когда серая пелена сна накроет его, и огромные птицы понесут его на своих крыльях в далекую страну, где тишина и покой, где так сладостно, где прекрасные мгновения короткого счастья может нарушить лишь легкий скрип дверцы шкафа.
Оно словно паразит присосалось к его снам. Но наступало утро, и новый день начисто стирал все ночные страхи. Оно, нехотя возвращалось в свой шкаф, чтобы там, ворча, ожидать наступления ночи, чтобы вступить в свои права. Это было, кстати, одной из причин, почему Сережка любил гостить у деда — оно оставалось дома, терпеливо поджидая его в шкафу…
— Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? — повторил дедушка.
— Нет — прошептал Сережка, прижимаясь к деду.
Дедушка обнял внука. Они сидели вдвоем, на скамейке, наблюдая, как уходит день. Один из последних дней лета, день в который закончилось беззаботное Сережкино детство.
— Больше всего на свете, я боюсь за вас. За вас всех. Я не боюсь смерти. Разве что чуть-чуть, совсем немного — дед развел пальцы, показывая насколько он боится смерти. Полтора сантиметра — вот насколько. Сережка вздрогнул — он почему-то вспомнил, как хоронили Алого — старого пса, который когда-то жил у них, и умер от старости. Последний день своей жизни Алый лежал на полу, и смотрел куда-то невидящими глазами, словно пытаясь увидеть что-то очень важное для себя. Утром, когда Сережка прибежал проведать своего друга, Алый уже остыл. Папа вырыл в саду яму, в которую положили мертвого пса. Сережка запомнил мутные глаза, и мух, которые роились над собакой, пока они с папой не забросали яму землей.
— Я не боюсь умереть. Рано или поздно это произойдет с каждым из нас. Без смерти нет жизни, так же, как без тьмы нет света. Это мир устроен так. Не нам решать, сколько мы проживем.
Сережка поежился. По правде, говоря, разговор начал ему нравиться все меньше и меньше. Дед закашлялся и достал из помятой пачки последнюю сигарету. Повертев ее и так и сяк, он осторожно выпотрошил кончик, и скрутил тонкую бумагу пальцами, не давая просыпаться табаку. Завершив ритуал, дедушка достал коробку спичек. Вытащив спичку, дед поставил ее вертикально, держа большим пальцем сверху. Указательным пальцем он надавил на спичку, которая, крутнувшись между пальцами, зажглась, и осталась в руке деда. Сережка с восхищением смотрел на фокус. Подобного чуда он еще не видел. Зажечь спичку одной рукой — на такое был способен только его дед! Не обращая внимания на восторг внука (или сделав вид, что не обращает) дедушка прикурил, и стал пускать в небо огромные кольца.
— Рано или поздно — дед закашлялся и выбросил сигарету — костлявая дотянется до меня своими лапами. Но дело не в этом. То есть не только в этом. Есть еще кое-что. То, что ты должен знать. То, что ты должен сделать…
Сережка с тоской посмотрел на дедушку, не понимая, что хочет от него старик.
— Давно, когда я был таким же маленьким как ты, мой дед подозвал меня к себе и попросил об одной вещи. Я помню каждое его слово. Уже тогда он чувствовал, что его время подошло, и стрелки его жизни показывают без пяти минут двенадцать. Тогда-то он и дал мне это…
Дедушка достал из внутреннего кармана старенького пиджака какой-то предмет, аккуратно завернутый в тряпицу. Развернув ткань, он показал внуку небольшой стеклянный флакончик, до половины заполненный мелкими белыми горошинами, с небольшой этикеткой, на которой было написано совершенно немыслимое название.
— Что это? — Сережка встряхнул пузырек — белые горошины издали тихий печальный звук.
— Осторожно! — спохватился дедушка — ради бога, осторожно. Это сильный яд.
— Билиблумин — по слогам прочитал Сережка, чуть не сломав язык, о корявые согласные.
— Совершенно верно — похвалил дед — когда я был маленьким, я называл эти горошинки «Белый Блум».
— Белый Блум?
— Белый Блум. — тихо повторил старик.
Сережка с удовольствие покатал на языке новое слово.
— Белый Блум — повторил он, запоминая название горошин, которые издавали такой приятный звук, если их хорошенько встряхнуть.
— Это очень сильный яд — мой дед травил им крыс. Он растворял горошину в воде, а потом замачивал в ней ячмень. Я думаю достаточно одной горошинки, чтобы заснуть и уже никогда не проснуться. Белый Блум действует не сразу, он убивает в течение нескольких часов. А больше и не нужно.
Сережка протянул пузырек деду. Старик печально улыбнулся и покачал головой.
— Нет, тезка, теперь он твой. Я думаю, что будет лучше, если ты запрячешь его в какой нибудь тайничок.
— Все хорошо, Сереженька, это просто сон — дурной сон. Ложись на бочок, и закрывая глазки. Тебе просто приснился плохой сон. Спи…
Легкие мамины шаги затихают за дверью, и Сережка долго лежит в кровати, ожидая, когда серая пелена сна накроет его, и огромные птицы понесут его на своих крыльях в далекую страну, где тишина и покой, где так сладостно, где прекрасные мгновения короткого счастья может нарушить лишь легкий скрип дверцы шкафа.
Оно словно паразит присосалось к его снам. Но наступало утро, и новый день начисто стирал все ночные страхи. Оно, нехотя возвращалось в свой шкаф, чтобы там, ворча, ожидать наступления ночи, чтобы вступить в свои права. Это было, кстати, одной из причин, почему Сережка любил гостить у деда — оно оставалось дома, терпеливо поджидая его в шкафу…
— Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? — повторил дедушка.
— Нет — прошептал Сережка, прижимаясь к деду.
Дедушка обнял внука. Они сидели вдвоем, на скамейке, наблюдая, как уходит день. Один из последних дней лета, день в который закончилось беззаботное Сережкино детство.
— Больше всего на свете, я боюсь за вас. За вас всех. Я не боюсь смерти. Разве что чуть-чуть, совсем немного — дед развел пальцы, показывая насколько он боится смерти. Полтора сантиметра — вот насколько. Сережка вздрогнул — он почему-то вспомнил, как хоронили Алого — старого пса, который когда-то жил у них, и умер от старости. Последний день своей жизни Алый лежал на полу, и смотрел куда-то невидящими глазами, словно пытаясь увидеть что-то очень важное для себя. Утром, когда Сережка прибежал проведать своего друга, Алый уже остыл. Папа вырыл в саду яму, в которую положили мертвого пса. Сережка запомнил мутные глаза, и мух, которые роились над собакой, пока они с папой не забросали яму землей.
— Я не боюсь умереть. Рано или поздно это произойдет с каждым из нас. Без смерти нет жизни, так же, как без тьмы нет света. Это мир устроен так. Не нам решать, сколько мы проживем.
Сережка поежился. По правде, говоря, разговор начал ему нравиться все меньше и меньше. Дед закашлялся и достал из помятой пачки последнюю сигарету. Повертев ее и так и сяк, он осторожно выпотрошил кончик, и скрутил тонкую бумагу пальцами, не давая просыпаться табаку. Завершив ритуал, дедушка достал коробку спичек. Вытащив спичку, дед поставил ее вертикально, держа большим пальцем сверху. Указательным пальцем он надавил на спичку, которая, крутнувшись между пальцами, зажглась, и осталась в руке деда. Сережка с восхищением смотрел на фокус. Подобного чуда он еще не видел. Зажечь спичку одной рукой — на такое был способен только его дед! Не обращая внимания на восторг внука (или сделав вид, что не обращает) дедушка прикурил, и стал пускать в небо огромные кольца.
— Рано или поздно — дед закашлялся и выбросил сигарету — костлявая дотянется до меня своими лапами. Но дело не в этом. То есть не только в этом. Есть еще кое-что. То, что ты должен знать. То, что ты должен сделать…
Сережка с тоской посмотрел на дедушку, не понимая, что хочет от него старик.
— Давно, когда я был таким же маленьким как ты, мой дед подозвал меня к себе и попросил об одной вещи. Я помню каждое его слово. Уже тогда он чувствовал, что его время подошло, и стрелки его жизни показывают без пяти минут двенадцать. Тогда-то он и дал мне это…
Дедушка достал из внутреннего кармана старенького пиджака какой-то предмет, аккуратно завернутый в тряпицу. Развернув ткань, он показал внуку небольшой стеклянный флакончик, до половины заполненный мелкими белыми горошинами, с небольшой этикеткой, на которой было написано совершенно немыслимое название.
— Что это? — Сережка встряхнул пузырек — белые горошины издали тихий печальный звук.
— Осторожно! — спохватился дедушка — ради бога, осторожно. Это сильный яд.
— Билиблумин — по слогам прочитал Сережка, чуть не сломав язык, о корявые согласные.
— Совершенно верно — похвалил дед — когда я был маленьким, я называл эти горошинки «Белый Блум».
— Белый Блум?
— Белый Блум. — тихо повторил старик.
Сережка с удовольствие покатал на языке новое слово.
— Белый Блум — повторил он, запоминая название горошин, которые издавали такой приятный звук, если их хорошенько встряхнуть.
— Это очень сильный яд — мой дед травил им крыс. Он растворял горошину в воде, а потом замачивал в ней ячмень. Я думаю достаточно одной горошинки, чтобы заснуть и уже никогда не проснуться. Белый Блум действует не сразу, он убивает в течение нескольких часов. А больше и не нужно.
Сережка протянул пузырек деду. Старик печально улыбнулся и покачал головой.
— Нет, тезка, теперь он твой. Я думаю, что будет лучше, если ты запрячешь его в какой нибудь тайничок.
Страница 76 из 87
