Сказка о любви

Не словами человека сказанные, а гласом Господнем! Так то. Хоть и чудной старичок, ей Богу!

— Я за молитвы Вас спрашивала, Евдокия Гавриловна, — тихонько напомнила о своем вопросе Ольга.

— Ба! Ты гляди-ка! Башка-то старая совсем прохудилась! — заругала себя Евдокия Гавриловна, — уж не помнит, чего минуту назад рот сказывал! Молитвы! Так вот, дочка, батюшка Никифор про молитвы так сказывал: «Вы, — сказывал, — все словами норовите молитвы читать, а молитва — это то, чего от сердца идеть! Не станет Господь слов ваших слушать, хоть как бы верно говорить вы их не научены. Слов-то в мире — бесчисленно! Сколько языков люди-то напридумывали? И все придумывають, придумывають! Охота ли Господу в той болтовне разбираться? Он сердца ваши слушать станет! Чего сердце скажет — то Господь наш и услышит. Все сердца на одном языке говорят. На языке Господа!».

— Сердцем? — недоумевала Ольга, — это как, Евдокия Гавриловна?

— А вот так, дочка. Сядь себе тихонечко да слушай, чего тебе сердце твое сказывает. Когда сердце говорить станет — ты узнашь, не ошибесси! Тепло так становиться, словно грелку кто внутри включил. А после все это из тебя исходить станет. Волнами такими теплыми. И тут уж ты проси Господа, сердцем проси. Каки слова тебе на ум придут — те и говори. Уж не важно, чего там в молитвах писано. Людьми чай писано, не Богом. Ежели любовь в сердце твоем — то и помыслы твои праведны. А, как помыслы праведны — так и слова нужные. Иначе никак! Все от сердца идет, дочка!

— Сердцем… — мечтательно повторила Ольга.

— Сердцем, дочка, токмо сердцем. Вот ты давеча у меня спрашивала про чудеса, что в жизни случаются. Есть ли оне, али обман это все? Так я тебе на то так скажу… Разговор в кабинете главврача все больше и больше обрастал острыми углами, покрываясь колючками, как взбешенный еж.

— Посмотри правде в глаза, Глеб! — встав из-за стола и эмоционально жестикулируя, продолжал гнуть свою линию Валерий Александрович, — у тебя на руках пациент, — он мельком глянул на историю, — Даша Солнцева. У девочки агрессивная глиобластома, неоперабельная, близлежащие лимфоузлы поражены! Вот, полюбуйся! — он протянул Глебу Мироновичу лист с последней записью, — с ярко выраженной неврологией! Глеб, у тебя на руках пациент с крайне неблагоприятным прогнозом! У нее не сегодня-завтра мозги киселем станут! Какое к чертям лечение?! Что ты пытаешься сделать, что доказать?!

— Я пытаюсь сохранить ей жизнь, Валера, — безо всякого пафоса спокойно ответил Глеб Миронович.

— Очнись, мечтатель! Все умирают! И взрослые, и дети. Такова жизнь! У каждого врача есть свое кладбище, Глеб! У тебя, у меня, у Сережки твоего!

— На моем, Валера, уже нет места.

— Подзахоранивай! — цинично прокричал главврач.

— Не могу. Уже не могу. Я — врач, Валера, а не могильщик!

— Слушай, ну давай без этого пафоса! — развел руками Валерий Александрович, — ты — не Господь Бог, чудес творить не можешь. Ты — врач. Большой специалист, мировая знаменитость и прочее. Но ты — обычный человек с дипломом врача! И мертвецов из могилы поднимать не можешь!

— Я — нет, — сохраняя спокойствие, отвечал на нападки зав, — а препараты Билайфа могут. Я не знаю, как, но они могут.

Валерий Александрович раздосадовано хлопнул себя по бокам.

— Значит так, осел упертый! А тебе вот, что скажу:

— и главврач проследовал за стол, — ты у нас — мужик взрослый, известный врач и специалист мирового уровня. Что-либо запрещать тебе я не в праве. Делай! Делай, как знаешь. Лечи эту, — он снова глянул на историю, — Солнцеву не известно чем, купленным за бешенные бабки! Давай, Глеб, давай! Только запомни: когда ее накроют простыней и повезут в морг на каталке, за тебя никто не вступится! Никто! Ни ее мать, которая первой поведет тебя сжигать на костре, пиная и кляня! Ни твой Серега, которому из-за твоей дурости задницу раздерут на британский флаг! Пациентка-то — его! Ни все твои медсестры! И я не вступлюсь, Глеб! В этот раз, мой дорогой друг, я не стану вытягивать тебя из дерьма! Видно, мало тебе тогда досталось, не усвоилась наука! Ну, ничего, будет тебе еще урок!

— Она еще жива, Валера! — глядя прямо в глаза главврачу, тихо сказал Глеб Миронович.

— Пока жива, Глеб. Пока… — столь же тихо ответил Валерий Александрович и стал собирать бумаги на столе.

— Вот, протянул он Глебу Мироновичу историю, — ее история, вот тебе твоя бумажка. Забирай! Если что — я этого факса не видел. И беседовали мы с тобой о новом аппарате МРТ. Иди, Глеб, иди. Пока она еще жива… Когда дверь приемной захлопнулась за уходившим в раздумьях Глебом Мироновичем, из кабинета вышел главврач.

— Оксаночка, — обратился он к секретарше, — глянь-ка в книгу регистрации. Есть ли там окошечко для одного приказа задним числом?

Секретарша быстренько глянула в прошитую амбарную книгу.

— Есть Валерий Александрович.