Дракула

Однако она ничего не сказала, пока мы не кончили нашего повествования и не опре­делили настоящего положения дел. Тогда, не выпуская руки своего мужа, она встала и заговорила: — Дорогой Джонатан, и вы, верные мои друзья, я знаю, что вы должны бороться — что вы должны уничтожить «его» так же, как вы уничтожили ту — чужую Люси, чтобы настоящая Люси перестала страдать. Но это не ненависть. Та бедная душа, которая является виновником всех этих несчастий, сама достойна вели­чайшего сожаления. Подумайте, как она обрадуется, если ее худшая половина будет уничтожена, чтобы луч­шая половина достигла бессмертия. Вы должны испы­тать жалость и к графу, хотя это чувство не должно удержать вас от его уничтожения.

Ее слова причинили страшные мучения Джонатану, который резко ответил: — Дай Бог, чтобы он попался в мои руки, чтобы я мог уничтожить его земную жизнь и тем самым до­стичь нашей цели. И если бы я затем мог послать его душу навеки в ад, я охотно бы это сделал!

— Тише! Тише! Ради Бога, замолчи! Не говори таких вещей, дорогой, ты меня пугаешь. Подожди, дорогой, — я думала в течение всего этого долгого дня… быть может… когда—нибудь и я буду нуждаться в подобном сожалении; и кто—нибудь другой, как теперь ты, откажет мне в этом. Я бы не говорила этого, если бы могла. Но я молю Бога, чтобы Он принял твои безумные слова лишь за вспышку сильно любящего человека, сердце которого разбито и омрачено горем.

Он бросился перед ней на колени и, обняв ее, спрятал свое лицо в складках ее платья. Ван Хелзинк кивнул нам, и мы тихо вышли из комнаты, оставив эти два любящих сердца наедине с Богом.

Прежде чем они пошли спать, профессор загородил вход в их комнату, чтобы вампир не мог проникнуть туда, и уверил госпожу Харкер в ее полной безопасности. Она сама пыталась приучить себя к этой мысли и, ви­димо, ради своего мужа старалась казаться довольной. Ван Хелзинк оставил им колокольчик, чтобы они могли позвонить в случае надобности. Когда они ушли, Квинси, Годалминг и я решили бодрствовать всю ночь напролет поочередно и охранять бедную разбитую горем жен­щину. Первым остался сторожить Квинси, остальные же постарались по возможности скорее лечь в постель. Годалминг уже спит, так как его очередь сторожить вторым. Теперь и я, окончив свою работу, последую его примеру.

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА.

Полночь с 3—го на 4—е октября.

Я думал, что вчерашний день никогда не кончится. Я страшно боялся уснуть, полагая почему—то, что если буду бодрствовать, то ночью произойдет какая—нибудь перемена, а всякая перемена в нашем положении к луч­шему. Прежде чем уйти спать, мы стали обсуждать наши дальнейшие шаги, но не пришли ни к какому со­глашению. Мы знаем только, что у графа остался один ящик и что только граф знает, где тот находится. Если он пожелает, в нем спрятаться, то в течение многих лет мы ничего не сможем предпринять, а между тем мне страшно от одной этой мысли. Но я верю, что Бог спасет Мину! В этом моя надежда! Мы несемся на под­водные скалы, и Бог — наш единственный якорь спа­сения. Слава Богу, Мина спит спокойно и не бредит. Я боялся, что сны ее будут такие же страшные, как и вызвавшая их действительность. После захода солнца я впервые вижу Мину такой спокойной. Лицо ее тихо засияло, как будто его освежило дыхание весеннего ветерка. Я сам не сплю, хотя и устал, устал до смерти. Но я должен уснуть, потому что завтра надо все об­думать, и я не успокоюсь, пока…

Немного спустя.

Я все—таки, по—видимому, заснул, так как Мина раз­будила меня. Она сидела в постели с искаженным от ужаса лицом. Я мог все видеть, поскольку в комнате было светло. Она закрыла мой рот рукой и прошептала на ухо: — Тише! В коридоре кто—то есть!

Я тихо встал и, пройдя через комнату, осторожно отворил дверь.

Передо мной с открытыми глазами лежал мистер Моррис, вытянувшись на матрасе. Увидев меня, он поднял руку и прошептал: — Тише! Идите спать: все в порядке. Мы будем поочередно сторожить здесь. Мы приняли меры пре­досторожности.

Взгляд его и решительный жест не допускали даль­нейших возражений, так что я вернулся к Мине и рас­сказал ей обо всем. Она вздохнула, и по ее бледному лицу пробежала едва заметная улыбка, когда она, обняв меня, нежно пробормотала: — Да поможет Бог этим добрым людям!

С тяжелым вздохом она опустилась на кровать и скоро снова заснула.

Утро 4 октября.

В течение этой ночи я еще раз был разбужен Миной. На сей раз мы успели хорошо выспаться: серое утро уже глядело в продолговатые окна.

— Скорее, позови профессора! — сказала она тороп­ливо. — Мне нужно немедленно его видеть.

— Зачем? — спросил я.

— Мне пришла в голову мысль. Я думаю, она зародилась и развилась в моем мозгу ночью, так, что я это­го не знала. Мне кажется, профессор должен загипно­тизировать меня до восхода солнца, и тогда я сумею многое рассказать. Иди скорее, дорогой. Времени оста­лось мало.