С любовью посвящаю эту книгу Стэну Райсу, Кристоферу Райсу и Джону Престону, а также памяти моих любимых издателей Джона Доддса и Уильяма Уайтхеда...
Добавить в моё избранное
842 мин, 59 сек 3195
И тут она увидела, что ворота нарисованы поверх настоящей потайной двери в стене!
Джесс наклонилась вперед, и ей удалось рассмотреть швы в штукатурке. Да, квадратная дверь, заметить которую раньше ей помешал массивный прибор. Она встала на колени и коснулась двери — деревянная. Схватив отвертку, она попыталась ее взломать. Бесполезно! Она попробовала с одного края, с другого… Но лишь поцарапала фреску.
Джесс опустилась на пятки и вновь принялась всматриваться в изображение. Ворота нарисованы поверх деревянной двери. А там, где на картине ручка ворот, — протертое пятно. Ну конечно! Она протянула руку и слегка нажала на пятно. Дверь распахнулась. Все очень просто.
Джесс посветила фонариком. Обитая кедровыми досками ниша. Но внутри какие-то вещи! Маленькая книжка в белом кожаном переплете, нечто похожее на четки и еще кукла, очень старая фарфоровая кукла!
В первые мгновения она не могла заставить себя прикоснуться к этим предметам. Это все равно что осквернить могилу. Она почувствовала слабый запах, как будто аромат духов. Ей же это не снится, правда? Нет, у нее слишком болит голова — во сне такого не бывает. Она сунула руку в нишу и первой достала оттуда старую куклу.
По современным стандартам тело куклы было сделано грубовато, но форма подвижных деревянных рук и ног претензий не вызывала. Белое платье с лавандового цвета поясом сгнило и превратилось в лохмотья. Но фарфоровое личико с прекрасными большими голубыми глазами из папье-маше было хорошеньким, и распущенные светлые волосы хорошо сохранились.
— Клодия, — прошептала Джесс.
Только услышав собственный голос, она осознала, что вокруг царит тишина. В такой час на улицах прекращается всякое движение. Только потрескивает старый паркет, да мягко, успокаивающе мерцает масляная лампа на столике. И вновь откуда-то донеслись звуки клавикордов, на этот раз играли один из вальсов Шопена — все с тем же, как и прежде, головокружительным мастерством. Джесс сидела совершенно неподвижно, глядя на лежащую на коленях куклу. И ей вдруг захотелось расчесать ей волосы, поправить пояс.
Она вспомнила кульминационный момент «Интервью с вампиром» — гибель Клодии в Париже. Клодия, застигнутая смертоносным светом восходящего солнца в кирпичных стенах вентиляционной шахты, откуда не могла бежать. Джесс почувствовала тупой толчок, сердце забилось быстрее. Клодии нет, но ведь другие остались: Лестат, Луи, Арман…
Джесс вздрогнула, словно очнувшись, и взгляд ее упал на остальные предметы в нише. Она потянулась за книгой.
Дневник! Хрупкие, в пятнах страницы. Но коричневатые буквы старинного написания еще можно разобрать, особенно сейчас, при ярком свете масляных ламп. Она без труда могла переводить с французского. Первая запись была датирована 21 сентября 1836 года.
«Это подарок Луи на мой день рождения. Он сказал, что я могу использовать тетрадь по своему желанию, но, быть может, мне захочется переписывать в нее понравившиеся стихи и иногда читать их ему вслух.»
Я не вполне понимаю, что они подразумевают под словами «день рождения» Родилась ли я двадцать первого сентября на свет, или в этот день я простилась со всем, что было во мне человеческого, и стала тем, что есть сейчас?
Мои родители-джентльмены не желают давать мне какие-либо объяснения на этот счет. Можно подумать, что размышлять над подобными вопросами — признак дурного вкуса. Лицо Луи каждый раз становится озадаченным, потом несчастным, и в конце концов он возвращается к вечерней газете. А Лестат… Он улыбается, играет мне что-нибудь из Моцарта, а потом отвечает, пожав плечами: «В тот день ты родилась для нас»
Он по обыкновению подарил мне куклу — как две капли воды похожую на меня, наряженную, как и всегда, в уменьшенную копию самого нового из моих платьев. Он посылает за куклами во Францию и желает, чтобы я знала об этом. Ну и что я должна с ней делать? Играть, будто я настоящий ребенок? — Ты вкладываешь в это какой-то особый смысл? — спросила я его сегодня вечером. — Что я сама навсегда останусь куклой?
Если мне не изменяет память, за эти годы он подарил мне уже тридцать таких кукол. А память мне никогда не изменяет. Все куклы как две капли воды похожи одна на другую. Если их хранить, то для меня места в спальне не останется. Но я их не храню. Рано или поздно я их сжигаю. Я разбиваю кочергой их фарфоровые лица. А потом наблюдаю, как огонь пожирает их волосы. Не могу сказать, что это доставляет мне удовольствие. В конце концов, эти куклы действительно красивы. И в самом деле похожи на меня. И все же это вошло у меня в привычку. Кукла этого ждет. Я тоже.
И сегодня он принес мне очередную куклу, а теперь стоит в дверях и смотрит на меня во все глаза, как будто мой вопрос резанул его, словно нож. Лицо его внезапно так темнеет, что мне кажется, это совсем уже не мой Лестат.
Хотела бы я его ненавидеть. Хотела бы я ненавидеть их обоих.
Джесс наклонилась вперед, и ей удалось рассмотреть швы в штукатурке. Да, квадратная дверь, заметить которую раньше ей помешал массивный прибор. Она встала на колени и коснулась двери — деревянная. Схватив отвертку, она попыталась ее взломать. Бесполезно! Она попробовала с одного края, с другого… Но лишь поцарапала фреску.
Джесс опустилась на пятки и вновь принялась всматриваться в изображение. Ворота нарисованы поверх деревянной двери. А там, где на картине ручка ворот, — протертое пятно. Ну конечно! Она протянула руку и слегка нажала на пятно. Дверь распахнулась. Все очень просто.
Джесс посветила фонариком. Обитая кедровыми досками ниша. Но внутри какие-то вещи! Маленькая книжка в белом кожаном переплете, нечто похожее на четки и еще кукла, очень старая фарфоровая кукла!
В первые мгновения она не могла заставить себя прикоснуться к этим предметам. Это все равно что осквернить могилу. Она почувствовала слабый запах, как будто аромат духов. Ей же это не снится, правда? Нет, у нее слишком болит голова — во сне такого не бывает. Она сунула руку в нишу и первой достала оттуда старую куклу.
По современным стандартам тело куклы было сделано грубовато, но форма подвижных деревянных рук и ног претензий не вызывала. Белое платье с лавандового цвета поясом сгнило и превратилось в лохмотья. Но фарфоровое личико с прекрасными большими голубыми глазами из папье-маше было хорошеньким, и распущенные светлые волосы хорошо сохранились.
— Клодия, — прошептала Джесс.
Только услышав собственный голос, она осознала, что вокруг царит тишина. В такой час на улицах прекращается всякое движение. Только потрескивает старый паркет, да мягко, успокаивающе мерцает масляная лампа на столике. И вновь откуда-то донеслись звуки клавикордов, на этот раз играли один из вальсов Шопена — все с тем же, как и прежде, головокружительным мастерством. Джесс сидела совершенно неподвижно, глядя на лежащую на коленях куклу. И ей вдруг захотелось расчесать ей волосы, поправить пояс.
Она вспомнила кульминационный момент «Интервью с вампиром» — гибель Клодии в Париже. Клодия, застигнутая смертоносным светом восходящего солнца в кирпичных стенах вентиляционной шахты, откуда не могла бежать. Джесс почувствовала тупой толчок, сердце забилось быстрее. Клодии нет, но ведь другие остались: Лестат, Луи, Арман…
Джесс вздрогнула, словно очнувшись, и взгляд ее упал на остальные предметы в нише. Она потянулась за книгой.
Дневник! Хрупкие, в пятнах страницы. Но коричневатые буквы старинного написания еще можно разобрать, особенно сейчас, при ярком свете масляных ламп. Она без труда могла переводить с французского. Первая запись была датирована 21 сентября 1836 года.
«Это подарок Луи на мой день рождения. Он сказал, что я могу использовать тетрадь по своему желанию, но, быть может, мне захочется переписывать в нее понравившиеся стихи и иногда читать их ему вслух.»
Я не вполне понимаю, что они подразумевают под словами «день рождения» Родилась ли я двадцать первого сентября на свет, или в этот день я простилась со всем, что было во мне человеческого, и стала тем, что есть сейчас?
Мои родители-джентльмены не желают давать мне какие-либо объяснения на этот счет. Можно подумать, что размышлять над подобными вопросами — признак дурного вкуса. Лицо Луи каждый раз становится озадаченным, потом несчастным, и в конце концов он возвращается к вечерней газете. А Лестат… Он улыбается, играет мне что-нибудь из Моцарта, а потом отвечает, пожав плечами: «В тот день ты родилась для нас»
Он по обыкновению подарил мне куклу — как две капли воды похожую на меня, наряженную, как и всегда, в уменьшенную копию самого нового из моих платьев. Он посылает за куклами во Францию и желает, чтобы я знала об этом. Ну и что я должна с ней делать? Играть, будто я настоящий ребенок? — Ты вкладываешь в это какой-то особый смысл? — спросила я его сегодня вечером. — Что я сама навсегда останусь куклой?
Если мне не изменяет память, за эти годы он подарил мне уже тридцать таких кукол. А память мне никогда не изменяет. Все куклы как две капли воды похожи одна на другую. Если их хранить, то для меня места в спальне не останется. Но я их не храню. Рано или поздно я их сжигаю. Я разбиваю кочергой их фарфоровые лица. А потом наблюдаю, как огонь пожирает их волосы. Не могу сказать, что это доставляет мне удовольствие. В конце концов, эти куклы действительно красивы. И в самом деле похожи на меня. И все же это вошло у меня в привычку. Кукла этого ждет. Я тоже.
И сегодня он принес мне очередную куклу, а теперь стоит в дверях и смотрит на меня во все глаза, как будто мой вопрос резанул его, словно нож. Лицо его внезапно так темнеет, что мне кажется, это совсем уже не мой Лестат.
Хотела бы я его ненавидеть. Хотела бы я ненавидеть их обоих.
Страница 91 из 228
